Читаем Храпешко онлайн бесплатно
Храпешко
Это история о том, как в ремесленнике и подмастерье рождается Мастер и Художник. Как высокий и прекрасный Дар высвобождается из пут повседневности. Как сквозь пошлость проступают искусство и красота — в мире, где «слишком мало мечтают и слишком часто случаются всякие непотребства». Это история странствий, становящихся паломничеством, в процессе которого герой с легкостью перемещается из Европы середины XIX века — в античные Афины, в средневековый Багдад, даже на Луну. История рождения шедевров, когда мучительность и трагизм, чудодейственность и грандиозность — всегда рядом. Потому что высокий Дар неизбежно влечет высокую плату.
Романы / Проза / Современная прозаAnnotation
Это история о том, как в ремесленнике и подмастерье рождается Мастер и Художник. Как высокий и прекрасный Дар высвобождается из пут повседневности. Как сквозь пошлость проступают искусство и красота — в мире, где «слишком мало мечтают и слишком часто случаются всякие непотребства». Это история странствий, становящихся паломничеством, в процессе которого герой с легкостью перемещается из Европы середины XIX века — в античные Афины, в средневековый Багдад, даже на Луну. История рождения шедевров, когда мучительность и трагизм, чудодейственность и грандиозность — всегда рядом. Потому что высокий Дар неизбежно влечет высокую плату.
Эрмис Лафазановский
Предисловие
ХРАПЕШКО
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
Эпилог
Эрмис Лафазановский
Предисловие
«Храпешко». История художника
Роман Эрмиса Лафазановского «Храпешко» открывает новую книжную серию издательства Центр книги Рудомино «Македонский роман XXI века». Следует отметить, что в Македонии в последнее десятилетие именно роман, по сравнению с другими литературными жанрами, развивается наиболее интенсивно, динамично и плодотворно.
Как правило, это захватывающие истории, написанные метким, ярким языком. Подобные свойства, преломленные сквозь призму глубоко своеобразной писательской интонаций, в полной мере присущи романисту и эссеисту Лафазановскому (р. 1961), которого литературные критики Македонии единодушно полагают одним из самых талантливых македонских писателей нашего времени. Его произведения представлены практически во всех антологиях современной македонской прозы, вышедших в Македонии и за рубежом за последние двадцать лет. Читателям в России он известен рассказами «Палица» и «Когда в Скопье появились зонтики», опубликованными в 2009 году в сборнике «Рассказы македонских писателей». Все, написанное Лафазановским, имеет яркую национальную окрашенность, но при этом является наднациональным и подлинно универсальным.
Время действия романа «Храпешко» — середина XIX века. Его герой, виноградарь с окраины провинциального городка Скопье (этимология имени Храпешко — некрасивый человек маленького роста), волей случая попадает в Западную Европу. Где-то на ее просторах он открывает в себе желание научиться новому ремеслу, которое на Балканах было абсолютно неизвестно: изготовлению предметов из стекла. Пройдя через множество препон, Храпешко становится уникальным стеклодувом, выдающимся мастером своего дела. Слава о нем выходит за границы Европы и достигает Ближнего Востока. Зажатый в тиски между волшебным искусством и реалиями повседневности, Храпешко находится в постоянных поисках собственного «Я», поначалу сумбурно-случайных, со временем — осознанных, становящихся смыслом и содержанием его жизни.
Он постоянно живет «между» — между двумя мифами: мифом о Западе и мифом о Востоке; между двумя сказками: одной доброй и красивой, другой страшной и злой; между двумя мирами: реальным и вымышленным; между двумя женами… Ему трудно найти себя в «своем» XIX веке. Возможно, ему могло бы повезти в одном из веков грядущих…
Роман «Храпешко» — это путевые заметки человека, колесящего по Швейцарии, Германии и Франции, Турции, Сирии и Египту. Одновременно, благодаря своим незаурядным способностям, герою удается попасть в совершенно неведомые места, оказаться на Луне, совершить путешествия в прошлое и будущее… Если говорить о его литературных предшественниках («литературных братьях») — то возникают фигуры барона Мюнхгаузена и Сирано де Бержерака.
Лафазановский часто ставит Храпешко в комические ситуации, подтрунивает над ним. Но ироничное отношение сменяется искренним сочувствием к своему герою, на долю которого, волей автора, выпадают тяжкие жизненные испытания. Тернистый путь, уготованный художнику, живущему «не по правилам», наперекор и вопреки.
Язык романа необыкновенно разнообразный — от живого языка улицы до научного (или псевдонаучного) изысканного языка художественной элиты того времени.
«Храпешко» — одновременно и роман, и пародия на роман, что дает читателю возможность самому решить, как к нему относиться. Одно несомненно — это подлинно завораживающее повествование, подтверждающее высокую репутацию Эрмиса Лафазановского, его необычный писательский талант.
ХРАПЕШКО
1
— В наших краях есть садовник, который так умело обращается со своими инструментами, что может, не моргнув глазом, подсократить Вашу романтическую и высокоценимую бородку так, что вы ничего не почувствуете!
Его зовут Храпешко!
Так сказал переводчик господину Жоржу передав ему слова одного столетнего жителя, старейшего из собравшейся группы людей, после того, как тот же переводчик, переводя слова Жоржа, спросил собравшихся, есть ли в их запустелом крае какой-нибудь человек, какой угодно, который чем-нибудь выделяется, и которым они могут гордиться.
— Интересно, — сказал им переводчик, выслушав бормотание Жоржа, еле слышное на фоне его мощного голоса, и продолжал: — А можно как-нибудь увидеть этого человека?
Люди переглянулись между собой и после этого послали какого-то мальца позвать человека, обладателя этих замечательных способностей, который жил не в деревне и не в городе, а в грязном пригороде у реки Вардар.
Зевакам делать все равно было нечего, и они принялись ждать.
А что еще делать в таком захолустье?
2
Храпешко пришел, даже не побрившись.
Издалека он походил на разбойника.
С близкого расстояния — на юношу.
С еще более близкого его голова казалась непропорционально маленькой по сравнению с широкой и мощной грудью. Она была у него шишковатой, громадной, расширявшейся к плечам, как рыцарский щит. Ноги у него были короткие, а руки доходили до пояса. Он был туго перетянут кожаным ремнем с футлярами, из которых торчали самые разные садовые и виноградарские инструменты: ножи, пилки, ножницы.
Храпешко остановился перед Жоржем и его переводчиком, не говоря ни слова, только взглядом спрашивая, зачем его позвали и, главное, кто они, те, кто его позвал.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга.
Жорж и его переводчик выглядели как какие-нибудь начальники. Только гораздо более по-европейски. Были слегка помяты после поездки. И были ни бородатые, ни безбородые, что-то среднее.
— Уважаемые жители пригорода, — сказал переводчик Жоржа, — господин, которого вы видите перед собой, это сам великий Жорж де Бургунь, известный и признанный знаток неведомых пределов мрачной Европы; исследователь цивилизаций и культур; любитель приключений и хороших вин; атташе по культуре знаменитого французского принца, Его Высочества Абервилля де Гренобля. Об атом свидетельствуют и его документы, дающие ему неограниченное право передвижения в этих местах.
У собравшихся людей и лично у Храпешко по лбу потекли струйки пота, хотя была зима.
— Что касается меня, я всего лишь переводчик, моя роль настолько ничтожна и мала, что не стоит даже упоминать мое имя. Так что представляться я не буду.
А теперь.
— Ты действительно тот человек, — спросил переводчик Жоржа от имени того, кто все время что-то бормотал наполовину по-французски, наполовину по-немецки, но очень тихо, чтобы не мешать переводчику, — о ком эти люди, собравшиеся здесь, слагают мифы и легенды?
Храпешко плюнул на землю, не наклоняя головы и не отводя взгляда от Жоржа, который в то же время не сводил глаз с Храпешко, и стал медленно приближаться, пока не оказался с ним лицом к лицу, и оба не почувствовали дыхание друг друга. Зловонное и у того, и у другого.
— Ну, ты чего, парень… — сказал переводчик от имени Жоржа, который тем временем вытащил из кармана веревку и начал измерять ею человека, стоявшего перед ним: «Такой груди я не видел, это правда, но об искусстве, о котором в твое отсутствие свидетельствовали эти добрые люди, судить наперед я не могу. Но я дам тебе лиру, если здесь и сейчас перед всеми нами ты подтвердишь их, сказки и легенды».
Храпешко взял монету, попробовал на зуб и сунул за пазуху.
Он опустил руки вниз, к широкому и толстому кожаному ремню, которым он был туго перетянут; к нему были привязаны чехлы и футляры, из которых выглядывали разнообразные ножницы: широкие с тонким лезвием, длинные с коротким лезвием и покороче с лезвиями средней ширины. Люди, сгрудившиеся вокруг трех мужчин, затаили дыхание. Торжественное ожидание. Издалека слышались только шелест осин на ветру и рокот реки Вардар. Никто не дышал, ни, тем более, не говорил. Тишину нарушали только чьи-то дети, хихикавшие позади, наперед знавшие, что может случиться.
И вдруг.
Храпешко с молниеносной скоростью выхватил правой рукой самые длинные ножницы, висевшие на боку, и с невероятной точностью несколько раз покрутил ими вокруг своего толстого и будто стального правого указательного пальца. Когда они замедлили свое вращение, Жоржу не осталось ничего другого, как констатировать, что шнурок, на котором висела его романтически-просветительская пелерина, перерезан, что накидка скользит у него по спине и медленно, как снежинка, падает позади него на землю.
Затем Храпешко опять так же искусно повертел ножницами вокруг своего стального указательного пальца и засунул ножницы в чехол.
Все это длилось несколько секунд.
Никто не сумел увидеть, как он это сделал.
Раздался смех и бурные аплодисменты.
— Браво и еще раз браво! — закричал переводчик от имени народа, а Жорж набросился на него, говоря, что есть некоторые слова, которые не нужно переводить, как, например, слово
— Это не переводи, — сказал переводчику Жорж и воскликнул по-французски: «Вандал!»
А потом.
— Раз ты садовник, то сможешь показать мне свое искусство на деле? — спросил переводчик от лица Жоржа, пока на заднем плане слышалось тихое бормотание этого последнего. Потом он в обратном направлений перевел слова людей о том, что Храпешко, будучи еще и виноградарем, имеет возможность показать свое искусство на виноградниках, которые находятся неподалеку, за городом. А дальше он сам сказал: «конечно», и опять от себя сказал: «пошли». На самом деле издалека казалось, что переводчик разговаривает сам с собой. Сам задает вопросы, и сам получает ответы.
И они пошли.
Дошли.
Был месяц февраль, месяц первой обрезки, когда мороз и холод не знают, что делать: продолжать ли мучить людей или отступить в свои подземные пещеры.
На улице не было ни души. Вдалеке виднелся только пар над рекой, которая была гораздо теплее, чем воздух, и несколько стай птиц, собравшихся на ее берегах, чтобы согреться. Такая зима на Вардаре бывала всего лишь несколько раз, в 1347, в 1569, в 1799 и тогда, в четверг, в середине XIX века.
Только эта колонна из десятка душ двигалась к виноградникам.
Ни по городу, ни по деревне.
Когда они добрались до первых лоз, Храпешко поднял руку и жестом призвал присутствующих к тишине.
Потом бросил взгляд на одного из своих друзей, и это было знаком, чтобы тот достал из сумки флягу с вином.
Храпешко поднял фляжку и выпил все до последней капли. Полой кафтана, поверх которого был надет жилет из выворотной, кожи, он вытер рот, а затем опять попросил тишины.
Когда она наступила, он обеими руками потянулся к кожаным футлярам слева и справа, достал оттуда ножницы и, держа по паре ножниц в каждой руке, начал каруселью вращать ими над собственной головой, кромсая ими воздух.
Зашел на виноградник.
Первый ряд.
Первые три лозы.
Сплетение.
Сухие и старые ветки, будто лапы чудовищ, били его по лицу и рукам, лупили по спине и плечам, хватали за ноги. Храпешко наслаждался. Некоторым веткам удалось зацепить его за лодыжки выше кожаных сапог, некоторым за локти. Храпешко щелкал ножницами, как будто косил ими сено, храп… храп… храп. Храпешко улыбался.
Падали сухие старые лапы, руки стариков.
Волосы старух.
Листьев не было.
Детей оставили в покое.
Только сухая земля, сухие ветки и немного снега.
— Воображает, что это люди. Он возвышенный мечтатель, — шептали в толпе и переводчик на ухо Жоржу, который сумел только один раз вытереть белым платочком слезящиеся от холода глаза. Так мало времени заняло все это действо. Потом опять послышался знакомый, звук, и все увидели, как Храпешко вращает ножницами вокруг пальца и как потом сует их обратно в чехлы.
— Браво! Браво! — кричали люди вместе с переводчиком, который на этот раз от перевода воздержатся.
Жорж вынул еще одну серебряную лиру.
Толпа снова загомонила.
С завистью.
3
Жорж.
— Поехали со мной, и я сделаю тебя богатым человеком!
Кто может быть равнодушным к такому предложению?
Никто, а тем более не Храпешко.
— А куда? — спрашивали вместо Храпешко другие.
— Во Францию, страну прекрасных садов и виноградников и необыкновенных лоз, которые сами дают вино, даже давить не надо! — крикнул за Жоржа переводчик.
Толпа прокомментировала в том смысле, что некоторые люди явно родились под счастливой звездой.
Молчаливый Храпешко.
Его молчаливость, безусловно, была частью его характера. Но появилась она не от опытности, а большей частью от неуверенности в себе. Правда, неуверенности только в области устного общения, а не в области знаний и навыков. Поэтому он согласился молча.
А еще потому, что своими инструментами и кожаными чехлами он не мог прокормить сам себя, не говоря уже о своих близких. Но нельзя сказать, что его не взволновала, и не заставила задуматься мысль, стоит ли менять любимую и грязную страну, полную гнид и вшей, страну с блохами и чесоткой, в которой он родился, на другую страну, о которой он не знал абсолютно ничего, кроме того, что там нет необходимости перерабатывать виноград, потому что лоза дает там вино сама.
— Но сначала я должен попрощаться со своими!
— Прощайся!
Он коротко попрощался, сказав своим, что уезжает на несколько дней в Ниш или, возможно, в Белград, как-то так, и что скоро вернется.
4
— Мой дорогой Храпешко!
Так к нему обратился Жорж, пока они потихоньку-полегоньку путешествовали, направляясь к Центральной Европе.
— Мой дорогой Храпешко, сначала ты должен выучить иностранные языки: немецкий, французский, а может быть, и итальянский, чтобы тебе легче было интегрироваться в страны, через которые мы путешествуем.
Храпешко молчал, потому что он не только не знал этих интегрирующих языков, но и, принимая во внимание, что переводчик остался в Скопье, некому было перевести ему хоть слово из того, что сказал Жорж. По этим причинам, а главное, чтобы не рассердить хозяина, на все, что тот говорил, он, Храпешко, только утвердительно кивал головой.
И вот, пока проходили дни в путешествии к Центральной Европе, Жорж, чтобы не терять времени, учил Храпешко иностранным языкам.
— Ich spreche Deutsch!
Он кивнул ему, чтобы тот повторил, а Храпешко пожал плечами в знак того, что не понимает.
— Je parle francais!
