Читаем Хранящие тепло онлайн бесплатно

«…Я все-таки люблю осень. Несмотря на то, что небо часто бывает хмурым и печальным, идут дожди, а сильный ветер заставляет деревья склоняться до самой земли, как будто хочет заставить их подтвердить свое могущество и власть. Осень красивая. Красивая, переменчивая и печальная — как женщина. Наверное, именно такой будет женщина, которую я когда-нибудь встречу и буду любить: красивой и грустной, как осень…»

— Обязательно встретишь, Мишка… Обязательно!

Откинувшись на жесткую спинку стула, Саша прикрыла глаза, почувствовав влагу сквозь сомкнутые веки. Ох уж эта вечная и неизлечимая ее сентиментальность! Стрелки циферблата соединились на самой вершине, и одна, более проворная и длинная, уже начала медленно спускаться вниз, за полночь, к началу следующего дня. Тусклый свет настольной лампы вытянутым прямоугольником освещал стопку тетрадей, аккуратно сложенную на кухонном столе. Тетрадь Миши Андреева была последней. Задумавшись всего лишь на секунду, Саша решительным росчерком вывела круглую «пятерку» и, после очередной недолгой паузы, все же прибавила к ней коротенький, едва заметный, минус. «Все-таки» было написано слитно, в слове «могущество» вместо «о» стояла «а»… Впрочем, это был спорный вопрос, потому что почерк у Миши Андреева был неразборчивый. Предположим, что это все-таки «о». Еще четыре-пять орфографических ошибок тоже можно списать на неразборчивость почерка. Запятые отсутствуют там, где надо и присутствуют там, где не надо. Но это можно условно назвать индивидуальностью, авторским стилем. Авторский стиль Миши Андреева, учащегося второго курса профессионально-технического училища, будущего слесаря-сантехника, если повезет…

Саша улыбнулась. Нет, не поднимется у нее рука поставить «тройку» после этих слов. И даже на «четверку» не поднимется. Потому что это сочинение нельзя назвать ни удовлетворительным, ни даже просто хорошим. Такие слова шестнадцатилетнего парня дорогого стоят, Саша это знала по собственному опыту четырехлетней работы в бывшем восемнадцатом ПТУ, которое, следуя традициям современности, не так давно переименовали в строительный колледж. Как тяжело, порой просто неимоверно трудно бывает достучаться до них, этих по большей части обозлившихся, закрытых, запущенных мальчишек. Мальчишек, глубоко обиженных на взрослых за то, что взрослые закрыли окна, не дождавшись их возвращения. Закрыли окна…

Почти пять лет прошло с тех пор, как Саша узнала о том, почему дети становятся жестокими. В тот вечер она сидела дома с шестилетним Никитой, соседским мальчишкой, которого оставили под ее присмотром родители, уехавшие на вечеринку. У Саши не было абсолютно никакого опыта общения с маленькими детьми, и она даже представить себе не могла, как будет развлекать Никитку целый вечер. Но положение спасла книжка. Старая потрепанная книжка шестьдесят девятого года издания, которую принес с собой малыш и, робко протянув почти незнакомой тете Саше, спросил:

«Почитаешь? Мне уже читала бабушка эту книгу, два раза, но я хочу еще…»

«Почитаю, — ответила Саша, с интересом рассматривая обложку, на которой был изображен летающий мальчик. — Джеймс Барри. Питер Пен. Это, кажется, про пиратов? Или, нет, про индейцев?… Прости, я, кажется… Это было так давно…»

Саше почему-то стало немного стыдно от того, что она, филолог по образованию, толком не знала, о чем эта книга. Филолог, это во-первых, а во-вторых, она тоже была когда-то ребенком, и значит, должна была знать вдвойне… Но Никита не собирался ее стыдить:

«Ну да, и про пиратов тоже, и про индейцев, только это там не главное… Они, знаешь, летают. Летают, по-настоящему!»

«Летают?»

«Ну да, летают себе!»

«А ты хотел бы?»

«Спрашиваешь! Только…»

«Что — только?»

«Да нет, ничего. Я знаю, что моя мама не такая. Она бы не закрыла окно. Ни за что не закрыла бы!»

Тогда Саша еще не знала, что этой книге суждено будет стать ее Библией. Тогда она еще не совсем отчетливо поняла, о чем говорит Никита. Поняла позже, когда сама погрузилась в текст, листая страницу за страницей, перебегая глазами от строчки к строчке, чувствуя, как гулко и быстро стучит сердце внутри. Она словно сама оказалась там, на этом острове фантазий, среди пропавших мальчиков, забывших о том, что когда-то у них была мама.

«Мы улетаем, словно самые бессердечные существа, живем, ни о ком не думая, а потом, как только нам потребуется особое внимание, мы благородно возвращаемся домой, уверенные, что нас встретят объятиями, а не шлепками…»

Саша остановилась, на секунду задумавшись о том, насколько простой порой бывает истина.

«Ну же, читай дальше!»

«Так велика была их вера в материнскую любовь, что они решили: еще немножко можно ни о ком не думать! Только у одного из них не было этой веры, и, услышав конец сказки, он глухо застонал.

— Что с тобой, Питер? — вскричала Венди, подбегая к нему.

Она решила, что он заболел, и стала осторожно его ощупывать.

— Где у тебя болит?

— Это совсем другая боль, — сказал Питер загадочно.

— Какая же? Говори!

— Венди, ты не знаешь, что такое матери!

В ужасе мальчики окружили его. Его волнение их напугало. И он поведал им то, о чем молчал до сих пор.

— Было время, когда я, как и вы, думал, что моя мама всегда будет держать окно открытым, и я не возвращался много лун подряд. И вот наконец я прилетел домой. И что же? Окно было заперто, мама совсем забыла обо мне, а в моей кровати спал другой мальчик!

— Ты уверен, что все мамы такие?

— Да!

— Так вот оно что! Изменщицы! Жабы!…»

Саша сделала паузу, пытаясь отдышаться и немного успокоиться.

«А моя мама никогда не закрыла бы окно, — снова повторил Никита, как будто убеждая себя, — не закрыла бы!»

«Конечно, нет! — Саша прижала к себе его голову, слегка коснулась губами макушки. — Не закрыла бы. Она бы тебя ждала. Ждала, пока ты налетаешься и вернешься к ней. Ведь ты бы все равно когда-нибудь налетался и захотел вернуться, правда?»

«Правда!»

В тот вечер она очень долго сидела в кресле неподвижно, накрывшись пледом. И думала о том, что в жизни все гораздо проще, чем кажется на самом деле. Оказывается, нужно всего лишь оставлять окно открытым. Не закрывать его и верить в то, что когда-нибудь человек, которого ты любишь, вернется к тебе. Так просто — и в то же время так сложно. Попробуй, выдержи, ведь в окно не всегда светит солнце. Бывает снег, дождь, сильный ветер. Бывает осень и бывает зима…

«Ты просто сумасшедшая. Какая к черту может быть литература в этом ПТУ? Если его колледжем обозвали, все равно — суть-то осталась прежней! Да ведь они же там все наполовину отмороженные! Куда ты прешься со своим Достоевским и Цветаевой, Сашка? Неужели думаешь донести до них смысл высокой поэзии? У них ведь глаза — пустые! Они в жизни если что и читали, то это, наверняка, был букварь. Дура, тебе ведь аспирантуру у Гольдина предлагали! Дура…»

Реакция большинства однокурсниц на ее решение пойти после окончания университета преподавать литературу в бывшем восемнадцатом ПТУ была практически однозначной, разными были лишь эпитеты, которыми ее награждали: дура, идиотка, чокнутая, маразматичка… Кристина подобрала самый красочный и емкий, на свой взгляд, эпитет — камикадзе. Восемнадцатое ПТУ славилось тем, что едва ли не половина его питомцев были условно осужденные, и почти все находились на учете в детской комнате милиции, отчего само училище приобрело в городе неофициальное название «тюремный филиал». Немногим из закончивших училище удавалось использовать полученные знания на свободе. Рано или поздно почти каждый третий оказывался там, куда, казалось, и сам стремился.

Саша никогда ничего не возражала и не пыталась объяснить — просто улыбалась немного снисходительно. Она-то знала, в чем причина. Знала и верила в то, что никакие они не отмороженные, что пустые глаза — это только маска, скрывающая боль от того, что окна оказались закрытыми. Вот и все. И ей нужно было попытаться открыть эти окна, попытаться во что бы то ни стало. Иначе она просто не могла — уж такой родилась на свет, и ничего с этим не поделаешь. Огромные темно-синие глаза, насмешливые пухлые губы и белые вихрастые пряди она получила генетическим путем точно так же, как любовь к поэзии и стремление к торжеству справедливости. «Стремление к торжеству справедливости» звучало слишком патетично. И Саша никогда не пользовалась этими словами для того, чтобы выразить свои мысли. Она просто говорила: «Я хочу, чтобы все было хорошо…»

— Красивой и грустной, как осень… — повторила Саша вслух, откладывая в стопку последнюю тетрадь. — Молодец, Мишка. На самом деле, молодец.

Впрочем, проверенная тетрадь была не последней. Теперь Саша пожалела о том, что не оставила ее напоследок. Горькую пилюлю всегда лучше запивать сладким сиропом: она помнила, как в детстве бабушка всегда давала ей ложку варенья после горького травяного отвара от кашля. «Девясил, — ласково повторяла бабушка, сочувственно гладя на Сашу, которая корчилась от горечи, — это значит — девять сил. Девять добрых сил, которые помогут тебе выздороветь». «Если эти силы добрые, то почему они такие горькие, бабушка?!» — искренне возмущалась Саша. Она и теперь, повзрослев, с трудом верила в то, что добро может быть таким горьким на вкус. Все-таки, нужно было оставить сладкую ложку напоследок.

Но теперь уже ничего не поделаешь. Вздохнув, она открыла синюю измятую тетрадь с изображением Бритни Спирс на обложке.

«За что я люблю осень». Название темы сочинения на первом листе было написано четким почерком, без ошибок, и снабжено жирной увесистой точкой. Но дальше не было ни одного слова. Был рисунок. Большой, занимающий почти всю страницу. Высокое дерево, согнувшее ветви, видимо, под напором сильного ветра. Листья, летящие в разные стороны, тучи на низком небе. Два человека. Один из них, с жестким ежиком волос, выступающим вперед жестким подбородком и запавшими скулами был точной копией автора сочинения-рисунка. Другой была девушка с огромными, в половину лица, глазами, очками на переносице и небрежно собранными в пучок на затылке прядями белых волос. Это была она, Саша. Александра Алексеевна. Сходство было стопроцентным, пояснения не требовались.

У парня были спущены штаны вместе с нижним бельем. Девушка стояла перед ним на коленях, и, судя по выражению лица объекта своей страсти, доставляла ему фантастическое удовольствие…

Быстро захлопнув тетрадь, Саша зажмурилась. Завтра. Это завтра у нее будет непроницаемое лицо, ироничная, немного снисходительная улыбка на губах и ледяное спокойствие в голосе. За ночь она успеет подобрать слова, с утра несколько раз прорепетирует свою речь перед зеркалом, проследив за тем, чтобы не дрогнул ни один мускул на лице. Она з нала, что завтра будет внешне неуязвимой. Никому и в голову не придет, насколько беспомощной и беззащитной она чувствует себя сейчас. Как ей страшно и больно глотать эту горькую пилюлю, как невыносимо сложно заставить себя поверить в то, что добро может быть таким отвратительным на вкус. Никто не догадается. Саша знала, потому что это был далеко не первый ее опыт. Пожалуй… Пожалуй, стоит похвались его. Сказать, что он замечательный художник. Ведь это на самом деле так — парень одаренный. Он прекрасно рисует. Саша будет говорить правду, и от этого ей будет легче. Она не станет его обманывать. Она просто пожалеет о том, что он так бездумно растрачивает свой дар. Что тратит на пошлость то, что могло бы служить прекрасному. Пожалуй…

Телефонный звонок отвлек ее от тягостных размышлений. Покосившись на часы, она с удивлением и возрастающей тревогой подумала о том, что для звонков время слишком позднее.

— Алло!

— Не сомневалась ни секунды в том, что в такое время суток великий Макаренко не может спать. Первый час ночи — подумаешь! Самое время для проверки тетрадей или для планирования урока литературы…