Читаем Холсты онлайн бесплатно

За окном туманы стелются

Предрекая одиночество.

Может, в жизни все изменится,

Безысходность эта кончится.

На листах своей распутицы

Я поставлю многоточие.

Но кого хочу — не любится,

А кого люблю — не хочется.

Вот и солнышко проглянуло,

И лучами счастья светится.

И плохое в вечность кануло,

Только в это мне не верится.

Параллельны судьбы-улицы,

И прекрасней нету зодчества,

Лишь кого хочу — не любится,

А кого люблю — не хочется.

Я искал, как жаждой мучимый,

Где исток любви скрывается,

Всё искал и верил в лучшее,

Всё ищу— а жизнь кончается…

Гроздья лет смахну устало я,

И неважно, что пророчится.

Бывшее, как снег, растаяло,

Но любить еще так хочется.

Сверкает на солнце

Обёртка немыслимых грёз

И соткан узор

Голливудских улыбок красавиц.

Messages оконца,

Unreal улыбок и слез,

И шёлковый взор,

Вызывающий белую зависть.

Секунды так точно

На нотной постели лежат.

И краскою алой

Отцовство души пламенеет.

Correct-оболочка,

Целлюлоидный

фант муляжа.

Взмахнув зажигалкой,

Узнать бы — а что уцелеет…

(А.С.)

Что от тебя остаётся,

Когда ты уходишь?

Строчек сбивчивых рябь.

Миф о мальчике-солнце.

Длинная тёмная прядь,

Словно змея, извиваясь,

Тянется к шее моей.

Ты же ушёл, улыбаясь…

В бездну нескольких дней.

Что от тебя остаётся,

Когда ты уходишь?

Дымное марево «не».

«Не»-рот, который смеётся,

«Не»-ум, горящий в огне,

Льда разливающий пламя

Странно-веселой любви…

Фразы абсурдной драмы…

И фейерверк-водевиль.

Что от тебя остаётся,

Когда ты уходишь?

Да не рву я гитарные струны!

Что же еще остаётся –

Греметь сковородкой чугунной,

И ждать, что свалится чудо,

Мурашсчатое и злое…

Пока что хватает посуды–

Чтоб стенку не бить головою.

Что от тебя остаётся,

Когда ты уходишь?

Мыслей рассыпанных горсть…

Окурков задумчивых блюдце.

Ты — гость…

Ты не слушал «мочалкин» блюз.

Из всего творишь балаган.

И, закинув на плечи груз,

Живописен, как Бананан.

Смятый пластиковый пакет

Для души броня и обман.

Исправлений ошибок— нет…

Жизнь одна — в том её изъян.

Отсчитают года навзрыд

Добры люди, кивнув в стакан.

Под личиной нахала — стыд.

Подари серьгу, Бананан.

(В.А.)

Я стояла

на сквозняке

главных улиц,

Чтобы увидеть твой

слегка хромающий силуэт.

Но сквозь меня только

текла вереница лиц…

И тщетность

паутиной затянула ход планет.

В этот солнечный день –

А тебя нет.

Ни иронии, ни внутренней доброты.

Чтобы так разбиться об тебя влёт…

Улыбнуться и сказать — «Ты…».

Развевался по ветру мой шарф.

Паутина сверзнулась,

как пыль.

Закрутился быстро

земной шар.

В сердце снова царит стыль.

(Стасу Г.)

Собрались марсиане на литературный совет –

Как землю им поработить?

Тихо качался абажурный свет,

Ухал филин,

спутывая нить.

Лица чудаков, говорящих с экрана,

Лики святых в забытой деревенской глуши.

— Мы — марсиане, реальные, не из романа,

По-настоящему нужно крушить.

Эти писатели… много ли знали!

Время игрушек проходит само.

Люди — смешные.

Верили вралям.

Смоем позорное наше клеймо!

Выберем сына из племени людского,

Сердце и мозг испытаем его!

— Сына — в пробирку? Может, в оковы?

И почему лишь его одного?

— Род человеческий — он примитивный.

А у нас еще дома дела.

Выбор случайный, но конструктивный.

Так Ева Адаму плод принесла.

…

Медленно догорал зеленый закат.

Вождь племени марсиан курил, покашливая, трубку.

— М-да…Трудный орешек…-

В бассейне перекатывался скат,

Болело горло и саднило руку.

— Он вышел к нам без пистолетов и шпаг,

Взгляд его был наполнен синевой до краев.

Землю в ладонях он нес, словно стяг,

Запекшийся

как кровь.

Эту планетку, выжившую из ума,

Защищал так, что сводило скулы.

М-да…Мы проиграли.

Так и просится — «мешок дерьма»,

Но я — философ.

И обиду как ветром сдуло.

И вот что скажу я вам,

кареглазые и желторотые –

Земли защитники — они как оглашенные,

И горы сдвинут, и сделают навеки уродом –

Глаза их синие и мозги совершенные

В каждом камешке притаились, словно змеи.

Не связывайтесь,

сидите мирно, бамбук курите.

А закат, как роза здешняя — зеленеет.

А писателей этих… Не трогайте, не будите.

(М. Березиной)

У церкви неброской, стоящей почти на кладбище,

У черной ограды, хранящей узоры веков,

Прохожий отталкивал руку назойливой нищей,

Беззубо жующей обрывки каких-то стихов.

Она всё цеплялась, края обрывая одежды,

Крестила костляво следы уходящего вдаль.

В глазах синерусских как сполохи бывшей надежды

Осколки слезинок взрывали тоску и печаль.

«Кликуша, кликуша», — шептали старушки в платочках

И хлопали дверью, гусиные крылья сложив.

Прохожий спешил в железно-

дорожную точку,

Чтоб вектор дороги за N-е время сложить.

И в душном вагоне, листая газеты страницы,

Мечтая о чае, забыв городские дела,

Он был словно в дымке. Но вздрогнул от вида девицы,

Что выплюнул тамбур. Ввалилась она — не вошла.

Ей фенечки-змеи украсили шею и руки,

Гитара дремала, касаясь вздыблённой груди.

Бездумные взоры её изучали со скуки.

Лишь фыркнул прохожий, гадая, что ждёт впереди.

Молчания птица парила в вагоне невинно.

Стучали колеса, дрожала одрябшая плоть.

Девица запела. Печально, надрывно и длинно.

За грязным стеклом всё текла вереница болот.

Про чёрные реки, ветра, зачумлённые лица,

Про руки бессильные и отрешённость травы.

Прохожий хотел убежать, оглянуться, укрыться.

Но строки вонзались,

вырвавшись из тетивы.

«Не узнанный Бог по дорогам ходил и селеньям.

Но люди пугались, завидев лохмотья вдали

И прятали лица, боясь своего отраженья

В прозрачных глазах, что хранили всю горечь земли.

Безумие лучше бездумья и лености мысли…»

Зашикали тетки, что девка, видать, не в уме.

Что вытолкать нужно, и взгляд ее чёрен, завистлив…

Но пела девица, как узник в холодной тюрьме.

Прохожий вскочил и почти побежал по вагону.

Но звук оборвался. Топтала девицу толпа.

И он обернулся. Кликуша рыдала вдогонку.

«Безумцы!», — он крикнул. Но злобою воздух пропах.

… У церкви неброской, стоящей почти на кладбище,

У чёрной ограды, хранящей узоры веков,

Молился прохожий. И в церковь вошел словно нищий.

Спаситель лучился сквозь синеву облаков…

Душе истерзанной, растянутой дугой,

Внимаю. Слушаю прерывистые всхлипы.

Мужские слёзы о жестокой той, другой…

Зелёной лаской шелестя, внимают липы.

Ты слаб… А я, размазав образ твой,

И мысль, и слово каждое, согрела,

Пропела. И, приникнув головой,

Жалею брата, отгоняя стрелы.

Я веселюсь? Помилуй, это блеф.

Ты сам меня учил игре искусной.

Теперь надежды нет, и, побледнев,

Щеку подставил безучастно-грустно.

Мужские слёзы… Материнский плач.

Когда дитя невинное страдает,

Родившись в муках, в муках умирает,

За что, за что так мстит судьба-палач?

Моя сестра доверит эту боль,

И по-мужски мы водки разольём,

Сидя на кухне первый раз вдвоём,

Мы не делили хлеб, но делим соль.

Бог любит — Бог страдания даёт.

Мужские слёзы, женская печаль…

Чужая боль? Зачем так током бьёт…

Что лучше: боль впустить, но не держать,

Иль все хранить, неся судьбы печать?

Но места нет, чтоб новое впускать.

Невнятна память, место сторожа,

А где участья буду я искать?

(А.С.)

Ошампаненный или ошампуненный,

Переливчатым голосом играя,

Созерцаю лоб твой нахмуренный-

Ты сегодня маленькая, злая.

Пусть спина моя больная исчеркана,

Не могу я отойти от водевиля.

Отдыхая от злости исчерпанной,

Двери плотно на швабру закрыли.

Но только не мучай ямбами,

Как злые возницы — ямами,

Жуков алмазных не мучай.

Перпетум римейк, как водится,

В открытые окна ломится,

Но будет лучше.

А в парадном моём вздыхают актриски,

Ананасы-шляпки на ножках ножей.

Будь не злой, но ласковой киской,

И к чёрту всех бывших мужей.

Но захочется вдруг смены декораций,

Поменяй робкий гнев на милость, не злись.

Шоколадно-озефиренных оваций

Накидает устало-гибкая кисть.

Но только не мучай ямбами,

Пасторалями, мелодрамами,

Тринадцатых жён не мучай.

Перпетум римейк мозолится,

Лунно блестит бессонница,

Но будет лучше.

Осень разбросала небрежно листья

На покрывале грязно-белого снега.

Сквозь сетку дождя путь лежит артиста.

Краснеют бубенцы на акварели неба.

Он Арлекин, его игрушки — рифмы.

То с Богом, то с чёртом, натянув колпак.

Эквилибрирует по краю бритвы,

Развлекая злостью городских зевак.

Дома Коломбина, вытирающая сопли,

Остывающий ужин, новостей песок.

Нет романтизма! И по-философски

Остается молча созерцать носок.

Ах, Коломбина! Кухня, дети, церковь.

Воспевал Пьеро тебя — Арлекин другой.

Но шут гороховый — любимей, и цепко

Ты его гладишь нежной рукой.

Знаешь ты, что под бешеным бахвальством

Душа — как птенчик, маленький комок.

Вокруг вздыхаешь в липком темпе вальса

И ищешь нежность между горьких строк.

О Коломбина! в серых платьях быта

Сама недавно из телефонных сетей.

Каждая ласка кажется избитой,

Как шепот страсти украдкой от детей.

…Нет Арлекина. Солнечные зайчики

Играют в прятки на сонной щеке.

Знаешь ли ты что-то об этом мальчике?

Злость и любовь — все в его руке.

Алеют ржавые гвоздики

На тесной полке…

С гитарой снова в поединке

И в треуголке…

Воспевший радости забытой

Колесной жизни,

Стоишь опять, ветрам открытый…

Минорно виснет

Забытой памяти тоска

По пониманью,

И флейтой дунет у виска

Душа-приманка.

О, только б, нежная, она

Не очерствела…

О, только б слушалась струна,

Незлобно пела…

Поэт, сливаясь в унисон,

Ветрам подобен.

А ветр — свободный и босой -

И неудобен.

Богатство у него одно –

Душа-приманка.

Пусть егерская хватка -

Но –

Умчит беглянка.

(Б.С.)

Он любит театр.

И любит актёров. Наверно.

Сегодня — гуляем!

Блаженна шальная душа.

И тост произносит

Негромко — двусмысленно — скверно:

«Люблю самодеятельность!»

Сцена игры-куража…

«Какой же ты Гамлет?!»

Плечо одиноко осело.

Да, в жизни не Гамлет…

Реальность другая живёт-

Безумные речи

Возносятся гордо и смело-

На сцене,

Сливаясь с мечтою в полет.

О друг-меценат! Из уездного города N…

Да, этот цветок,

Что заезжая дама так робко

Послала кумиру,

Не требуя встречи взамен…

Цветок-обожанье,

Защиты он ждёт одиноко…

Театр — это жизнь.

Но острее, и жарче, и слаще.

Правдивей,

Чем поиск от скуки циничных натур.

И если актёр улыбается, любит и плачет-

То он не потешник,

И точно — не трубадур.

О друг-меценат! Обожающий нежные чувства.

Сидит на скамейке, внимая чужие стихи.

«Люблю самодеятельность…»

Женские виды искусства.

И падают строчки громоздко.

А были легки…

Любимый — это дом, куда приходишь,

Истерзанный людьми и суетой.

Где в уголках укромных смутно бродишь,

Ласкаешь стены. Только дом пустой.

В углу лежит молчащая гитара,

Луна померкла, тихий свет зари.

Душа становится морщинистой и старой.

Любимый — это дом. И фонари

Лишь притушить сюда зашла я,

Свою бездомность остро ощутив…

Прощания извечный лейтмотив…

Вот оттого я, милый, злая.

Кошка, мяу, шуры-мур…

Мало ли на свете дур?

Но, лаская кошку ту,

Рассыпая доброту,

И в зелёных глазках блеск

Вызывает интерес.

Искры в темноте летят-

Что зажечь они хотят?

Кошка, мяу, кис-кис-кис,

Выполнить хочу каприз…

Отчего она мурчит?

Коготком своим стучит?

И, потягиваясь, лень…

Как чудесен этот день….

Кошка, мяу, прыг опять -

Все ласкаться да мурчать.

Вискас хочешь ли, коньяк?

Почему опять не так,

Пролетела юность мая,

Не любя, мы обнимаем,

Дарим — и награды ждём,

И, гуляя под дождем,

Рук чужих не ощущаем…

Кошка, дом с горячим чаем…

Нет, гуляешь ты сама -

Горе, горе от ума…

Кошка, мяу, мур и кис-

Приласкаю, не сердись,

Но не грейся у огня-

Не понять тебе меня.

Приходи и уходи

В ночь туманную, дожди…

Помурчи еще чуть-чуть,

«Классно, классно», — прошепчу.

Кошка, кошка — это жизнь.

Как пошла гулять — держись.

Если прыгнешь из окна -

Приземлиться ты должна.

И когда-нибудь, поверь,

Не захлопнут эту дверь,

Скажут: «Заходи и пой».

Кто-то, но не я, другой.

Минуты близости — духовной, а не плотской,

Молчание как музыка в ночи.

И точки-мысли переходят в плоскость

Свежо и ясно, но молчи, молчи…

Туман молочный мягче одеяла,

И непонятно — плыть или лететь.

И кажется, что жизни будет мало,

Чтобы все странности понять успеть.

И только эхо смело повторяет

Печальный смех на тысячи ладов…

А тот, в тумане, просто доверяет

Чуть влажную открытую ладонь.

…Прищурен глаз от дыма сигареты.

Иллюзия — прелюдия — обман.

Душа пуста, не пишутся сонеты.

Реальным остается лишь туман.

Остывает молоко

В чашке из сервиза.

Ночью весело-легко

Шастать по карнизу.

И приходит блудный кот,

Бессловесно-чёрный.

Пей, красавчик, молоко,

Умный ты, ученый.

На цепи не удержать,

Расскажи мне сказку,

Как от серости бежать-

За любовь и ласку.

Кот усами чуть повел:

— Молоко прекрасно!

Замечательно. Пошёл…

Ласка так опасна!

Благодарностью в ответ

Я помою чашку.

То ли был гость, то ли нет…

У него замашки!

Дождик плачет за окном,

Медленное лето…

Но не одинок мой дом

И теплом согреты

Лампа и цветы в кашпо,

Книги и пластинки.

Кот-мурлыка, песню пой,

Тихо, по-старинке.

Переменной (типа "a")

Промелькнут коты.

Постоянная судьба –

Розовость мечты…

Живет на свете правильный мудрец.

Когда-то в юности, далёкой и туманной,

Он был и романтичным, и гуманным…

Но очень часто не хватало средств.

Талант и ум использовав умело,

Он кардинально жизнь переменил.

…Париж рассветный прелестью манил-

И воплотился в Reality смело.

Всегда подтянут, вежлив, флегматичен,

Ну просто идеал, супергерой!

И я склоняю перед ним перо –

Когда он так продуманно-критичен.

Как благородно слушать женский бред!

Жилетку предоставить безутешным.

… Мудрец онлайна, в скучной жизни свет!

Сними же маску! Кто из нас безгрешен?

Но как не нужен мудрецам совет!

(А.С.)

Мои ноги — корни, мои руки — лианы.

Я в тебя прорастаю, словно семя весной.

Мой укус безобиден, как у игуаны,

Хоть душа — горностая.

Ты — не ласков со мной!

Лесорубы играют в бесконечные карты.

Отрубить и отрезать — пустячок без труда.

Оближи мои раны… Но не плачут в азарте.

Блуд сменяет аскеза.

Лесорубы под кайфом

От кастрата-стыда.

Как лошадь шальная, бегу от несчастной любви.

Не видя дороги, лечу неизвестно куда.

«Не надо! Не надо!» — закушены губы в крови.

Как жить мне без смеха, который звенит в проводах?

Зачем это снова, мученья и краска стыда?

Нелепо и слепо мечтать, когда всё уже ясно.

Я вольная лошадь? Но кто-то без капли труда

Лишь держит за гриву, и я подчиняюсь согласно.

И вновь вырываюсь — свобода превыше всего!

Свобода, свобода! И всё же безумно опасна…

Зачем мне свобода, не стоит она ничего…

Ведь Он — несвободен, и наша погоня напрасна.

Метанья-исканья, надежда любить идеал…

Чего так боялась, на то нарвалась, как и ране.

И как получилось — тихонько за гриву Он взял,

Смирил и стреножил, и снова покинул в тумане…

… Так разбежаться и лететь с обрыва…

Пушистый ветер ласковой волной

Пускай обнимет, щекоча игриво…

Легко парить безудержной весной:

Смеяться звонко-серебристым смехом,

Снежки бросать из хлопьев облаков,

Перекликаться с молчаливым эхом

И звуки радуги вплетать в канву стихов.

Легко забыть о силе притяженья

Реальной тривиальности земной.

Весна — зеркально-magic отраженье

Души, разбуженной любовною струной.

И музыка полета будет длиться…

Но я не Маргарита. И не птица.

А жаль…

Рисуем картину

Цветасто-звездистого счастья,

Бросая мазками

Неспетую песню души,

Пластичную глину

Меся пониманья-участья.

И вдруг засверкает

Любовное чудо в тиши.

Лелея, лаская,

Храним мы сердечную муку,

Несём окрыленно

Тот образ красивой мечты.

…Реальность, оскалясь,

Кидает другую науку: