Читаем Хочу все знать! онлайн бесплатно

Я, Эдуард Иванович Полянский, родился тридцать лет назад в один из августовских вечеров. Как сейчас помню, за окном чихала лошадь, накрапывал дождь. Акушерка дала мне зонтик и попросила сбегать за папиросами. На сдачу я купил свежий номер «Крокодила», в редакции которого сейчас работаю. Просьба к читателям посодействовать автору в розысках акушерки. Он хочет вернуть ей долг. Зовут ее Серафима Петровна. На правой щеке у нее родинка.

— Ну вот, явился, — сказал я, войдя в кабинет худрука. — Прочел объявление, что клуб набирает самодеятельность, и решил откликнуться.

— Это похвально, молодой человек, — вяло отозвался худрук.. — На чем специализируетесь? К какой сфере искусства имеете тягу?

— Конкретно ни к какой, — огорченно признался я. — Тянусь сразу ко всем сферам.

— Это бывает, — успокоил меня худрук. — Сейчас мы вас послушаем и пропишем нужную сферу. Мне почему-то кажется, что вы поете.

— И мне кажется! — обрадовался я. — Вот иногда радио поет, а я ему задушевно так подпеваю. Поначалу даже трудно разобраться, кто лучше поет: оно или я.

— Вот и расчудесно, — сказал худрук и, подняв крышку пианино, заиграл популярную мелодию. — Начинайте.

— Мне неловко при вас, — сказал я ему. — Если можно, выйдите из кабинета, я тут сам спою.

— Для кого споете? — явно нервничая, спросил худрук.

— Ни для кого, — спокойно пояснил я. — Для души. Но постараюсь, чтобы меня было слышно в коридоре.

Хлопнув крышкой пианино, он вышел.

Я откашлялся, встал на стул, сделал по примеру артистов рукопожатие на уровне груди и, закатив глаза, кой-чего спел.

Минут через десять остатками голосовых данных я пригласил худрука в кабинет.

_ Ну что же, молодой человек, — сказал он, стремительно направляясь к столу, — голос у вас силы необыкновенной. Почти изо всех комнат люди повыскакивали. Жаль только, слуха у вас нет.

__ Это, наверное, оттого, что я сам себя во время пения заглушаю, — предположил я. — Может, сплясать?

— Не нужно! — испугался худрук. — У нас потолок хлипкий.

— А я потихонечку, на цыпочках.

_ Все равно не нужно. Лучше почитайте что-нибудь. Басню «Ворона и Лисица» помните?

_ Ну как же, как же, выдающаяся басня. Ворона там еще на дереве сидела. Взяла и каркнула. Вот идиотка! Кстати, вы не знаете, какого сорта был у нее сыр? Если «Степной», то и жалеть нечего.

— Не знаю, — честно признался худрук.

_ А здорово ей эта плутовка про голосок и перышки заливала. Умрешь со смеху. А она взяла и развесила уши. Я бы ни за что лисице не поверил. А вы?

— И я бы не поверил, — кисло сказал худрук. — Так я жду.

— Чего ждете? — заинтересовался я.

— Когда вы прочитаете басню.

— Как! Прямо так сразу?

— А чего тянуть? Читайте.

— Ну, глядите: я ведь к выступлению не подготовлен.

Я залез на стул и мгновенно произнес ему эту басню. Он схватился за голову и округлившимися глазами уставился на меня.

— Где же у вас, — спрашивает, — знаки препинания?

— Я их забыл, — говорю. — Слова помню, а знаки забыл.

Он потер виски, велел мне слезть со стула и взялся за телефон.

— Слушай, Сергей Никанорович, как у тебя с голосами за сценой? — спросил он у кого-то. — Не ощущается нехватки? Я подошлю одного человечка. По-моему, у него прекрасный голос за сценой.

Я услужливо взял у худрука трубку и положил ее на рычаг.

— Рад был познакомиться, друг мой, — сказал он, похлопав меня по плечу. — Артистических данных, простите, у вас никаких. Но это неважно. Главное, что вы тянетесь к прекрасному.

И я, влившись в театральный коллектив, стал вместе с остальными его членами изо всех сил тянуться к прекрасному. Только они тянулись при ярком освещении, на глазах у всего зала, а я тянулся за кулисами и что-нибудь выкрикивал оттуда. С полгода потрудившись на этом невидимом фронте, я сделался популярным голосом за сценой и решил показаться на публике. В одном из спектаклей, когда пришло время голоса за сценой, я выбежал В своем новеньком дакроновом костюме на середину сцены, где герои пили чай, и, подсев к ним, громко крикнул: «Кому вилки, ножи точить?» Исполнители от неожиданности начали ронять чашки, а один из них, по пьесе Константин, а в жизни Павел, чтобы как-то заполнить наступившую паузу, спросил у меня: «А ножи от мясорубок тоже точите?» «Точу», — сказал я, наливая себе чай, который оказался водопроводной водой. «А ножницы?» — не растерялся Константин — Павел. «И ножницы тоже», — успокоил я его, взяв со стола пирожное. «Ну а эти… сабли?» «Можно и сабли», — сказал я, швырнув пирожное на скатерть (оно оказалось бутафорским).

После того как Константин — Павел осведомился у меня насчет рапир, шпаг, мечей, секир и дротиков, занавес закрылся.

— Как ты находишь мой дебют? — с интересом спросил я у Константина — Павла, похлопав его по щекам, чтобы привести в чувство.

Он открыл глаза и тихо спросил:

— Ну, а наконечники для стрел точите?

— Вот чего не точу, того не точу, — признался я.

В своем стремлении выйти на зрителя я был готов смести любые преграды. Режиссер понял это и поручил мне роль королевского стража. Меня нарядили в средневековые одежды, дали меч и поставили у трона королевы. Весь первый акт я не проронил ни слева. Во втором акте мне стало обидно, что все внимание зрителей поглощено королевой и ее придворными. Я встал за трон и сделал королеве рожки. Зрители, конечно, сразу заинтересовались мною. Для закрепления успеха я вернулся на место, скорчил несколько гримас и спел куплет из песни про короля, который «с войны возвращался домой».

Третий акт я простоял в самом темном углу сцены, дыша исключительно через нос, так как королева, оторвав кусок материи от своего платья, запихала его мне в рот.

В четвертом акте я понял, что правды в ногах нет, и, доковыляв до трона, сел рядом с королевой.

— Извините, ваше величество, у меня что-то поясницу ломит, — сказал я ей, с благодарностью возвращая кусок платья. — Да вы сидите: стул большой, места всем хватит.

Но она почему-то обиделась и, отклонившись от текста, велела отрубить мне голову.

Придворные с радостью бросились исполнять волю королевы. Пришлось позорно бежать со сцены и вернуться к своему обычному амплуа.

— Насчет головы там не сказано! — крикнул я голосом за сценой.

Эти мысли застали Ногтева воскресным утром, когда он находился в ванне и намыливал себе голову. Мыльная пена попала в левый глаз и дала двойную нагрузку правому, заставив его смотреть на мир более обостренно и пытливо.

Ногтев неожиданно заметил всю незатейливость окружающей обстановки. Сверху на веревке сох бюстгальтер жены; он наполовину загораживал и без того тусклую лампочку. На стене, болезненно втянув живот, синела грелка. Около белого колена Ногтева плавала похожая на медузу мочалка.

«Что я, собственно, делаю в обществе этих малоблагородных вещей? — ужаснулся Ногтев. — Ну не чудно ли? Сам добровольно заперся в столь малом пространстве, разделся до абсолютной обнаженности и погрузил свое тело в какую-то лохань. Зачем мне это? Для успокоения нервов и поддержания жизненных сил, как говорит жена? Чепуха!» — все более раздражался Ногтев.

Жена встретила его словами:

— С легким паром!

— С каким таким паром! — взорвался Ногтев. — Откуда тебе известно, что он легкий? Или ты его взвешивала? И где он, пар-то, покажи. Дай мне потрогать его руками.

— Откуда же я его возьму? — удивилась жена. — Просто так принято говорить.

— Много чего принято. А мы как попки повторяем, не вдумываясь в смысл наших слов и поступков. А когда на склоне лет вдумываемся, то видим: вся жизнь состояла из сидения в ванне, шатания по улицам да ненужной болтовни.

— Успокойся, натощак вредно волноваться, — захлопотала жена у стола. — Садись ешь.

— Ну вот, опять садиться, — вздохнул Ногтев. — Не успел от одного места оторваться, как приходится пригвождать себя к другому. И так многие годы — сплошные приподнимания и опускания. Не жизнь, а гимнастическое упражнение. А это что такое?

— Разве ты не видишь? Антрекот с молодым картофелем.

— Иными словами, пища, — кивнул Ногтев. — А зачем она мне?

— Чтобы поддержать жизненные силы, — сказала жена.

— А зачем они мне, жизненные силы? Скажи: создал ли я за свою жизнь что-нибудь? То-то и оно! Все время спекулировал.

— Ты, наверное, заболел, — испугалась жена и потрогала у Ногтева лоб. — Каждый устраивается, как может. Ты нашел себя в деле перепродажи плодов юге населению севера. Все у тебя есть: кооперативная квартира, дача на море, машина, четыре сберкнижки. К чему тебе еще стремиться?

— В том-то и дело: не к чему больше стремиться. Все достигнуто. — мрачно ответил Ногтев. — Не покупать же вторую дачу или вторую машину. Так ради какого, спрашивается, интереса продолжать существование?

— Ради нашей любви! — взвизгнула жена.

— Ах, ради любви? Любовь призвана вдохновлять человека на подвиги! А ты на что меня вдохновляешь?

— На жизнь! — патетически воскликнула жена. — На радостную, зажиточную жизнь.

— На жратву, значит. Любить, чтобы более вдохновенно и радостно пожрать! Нет, ты скажи: как я прожил жизнь? Что прикажешь высечь на моем надгробном камне? Сколько тонн еды я проглотил и сколько раз обнимал свою жену?

За разговором Ногтев не заметил, как уплел пару антрекотов.

После завтрака супруги отправились к морю по бульвару, полному курортников.

— Среди чего мы находимся? — говорил Ногтев жене. — Мы находимся среди домов, фонарей, телефонов-автоматов и других предметов, созданных не нами. И в минуту нашей предсмертной агонии ни один столб не содрогнется, ни один телефон-автомат не даст тревожного звонка. А люди? Люди проводят нас в последний путь бурными аплодисментами, приветствуя наш единственно правильный поступок в жизни.

На пляже они быстро скинули с себя одежду. Посидели несколько минут на песке, чтобы остыть от ходьбы, и осторожно ступили в воду. Жена Ногтева плавать не умела и осталась плескаться около берега, а он проплыл метров десять, лег на спину и задрейфовал.

«Теперь я нахожусь не в ванне, а на поверхности необъятного моря, — думал он, глядя в небо. — Здесь и потолок повыше и солнце не заслонено бюстгальтером. Так отчего же мне неспокойно? Значит, дело не в объеме бассейна, а во мне самом: как я прожил жизнь?» Он скользнул взглядом по берегу. Жена стояла, держа над собой зонтик, около аккуратно сложенной одежды. Рядом Ногтев различил две вмятины на песке: здесь они сидели с женой до купания.

Задумавшись, Ногтев потерял равновесие и на мгновение ушел под воду. Потом вынырнул, беспорядочно замахал руками и стал звать на помощь. Его испугала мысль: он утонет, и в этом мире останется от него только один след — вмятина на песке.

Ногтева спасли.

Литсотрудник я в отделе писем. Работа сложная. Требует эрудиции, напряжения мысли и, прошу особо заметить, усердия.

Приходит, скажем, такое письмо:

«Дорогая редакция! Меня зовут Катей. Вот уже несколько лет я мучаюсь, несмотря на все успокоения моей мамы. Дело в том, что у меня торчат уши. Напишите, где исправляют такой дефект?»

Я надолго задумываюсь над ответом. Как помочь Катиным ушам принять правильную форму? Может, Шацкин из отдела культуры знает? У него уши почти перпендикулярны к голове.

Иду к Шацкину.

— Слушай, Шацкин, тебе уши не мешают?

Шацкин угрожающе встает из-за стола.

— Мне очень важно знать, — задумчиво продолжаю я, — не мешают ли они тебе в повседневной жизни? Не задеваешь ты ушами дверные косяки или, к примеру, оконные рамы?

Шацкин тупо смотрит на меня.

— Да ты, — говорю, — не обижайся. Лично у меня никаких претензий к твоим ушам нет. Чисто деловой вопрос, ты должен быть в курсе: способна современная медицина по желанию пациента менять форму ушей?

Шацкин открывает дверь и выбрасывает меня из кабинета.

Катино письмо я откладываю и приступаю к следующему. На розовой промокашке читаю:

«Дорогая редакция! Мой рост составляет 1 метр 50 сантиметров. Я чуть ли не каждую ночь реву. Неужели ничего нельзя предпринять? Извините меня. Я бы не беспокоила вас, если бы у меня было хоть на четыре сантиметра больше. Спасите. Ваша Надя З.».

Мне становится жалко Надю З. Не очень-то, думаю, приятно быть полутораметровой. Все люди смотрят на тебя сверху вниз, а ты на них, наоборот, снизу вверх. Этак и шея может устать. Но что же посоветовать ей? Попробовать с Таней из отдела оформления поговорить? У нее тоже небольшой рост.

Иду в отдел оформления к Тане.

— Привет, старуха. Ну-ка, оторвись на минутку от стула.

Таня встает, я хватаю со стола линейку и измеряю ее рост.

— Так. Ровно полтора метра. Именно ты мне и нужна. Поговорим откровенно о твоей беде.

Таня недоуменно улыбается.

— Танюша! — душевно продолжаю я. — Брось, милая, это бодрячество. Я знаю, тебе нелегко. Небось, по ночам подушку слезами орошаешь? Поверь, маленький рост не такая уж трагедия…

Таня тупо смотрит на меня.

— Только, — говорю, — не обижайся. Лично меня твой рост вполне устраивает. Я лишь хочу выяснить, что рекомендует современная медицина в области подрастания людей.

Таня начинает медленно пунцоветь…

Не могу видеть зареванных лиц. Я спешно покидаю отдел оформления и возвращаюсь к своим письмам.

Автор третьего письма сообщает:

«Своей правой лопаткой я доволен, чего не могу сказать о левой. Левая вызывающе выпирает из спины, нарушая все допустимые нормы эстетики. И когда я случайно натыкаюсь на нее рукой, настроение мое близко к унынию».

Иду в коридор и приглядываюсь к лопаткам коллег. К кому приглядываюсь, а кого и рукой как бы случайно задеваю. Владельцем самых негармоничных лопаток оказывается ответственный секретарь.