Читаем Хлеб печали онлайн бесплатно

Предисловие. Эрнст-Хайнрих

В таверне было шумно и пахло пригоревшим гороховым супом, поэтому они сразу приказали слуге подать пиво в маленькую каморку наверху. Никто не смел преграждать им путь, пусть они и не просили об этом – люди избегали привлекать к себе особое внимание тех, кто занимался делами опасными и тайными: одно неверное слово, один взгляд – и как знать, что решат о тебе добрые господа инквизиторы? Никому не хотелось оказаться перед святым судом, и хоть не было еще случая, чтобы охотники за нечистью хватали людей без доноса, все же лучше было не рисковать.

Их было двое: один из них, коренастый и крепко сбитый, уже начал седеть, второму же едва исполнилось двадцать, но он был так хмур и так серьезен, что это прибавляло ему добрый десяток лет. Когда мрачный слуга в засаленной куртке усадил их за повидавший виды стол и поставил перед ними кружки с пивом, коренастый дал ему свеженький талер с гербом императора и наказал не беспокоить лишний раз.

- Рассказывай с самого начала, друг мой Эрнст-Хайнрих, - обратился он к своему молодому товарищу, гулко хлопнув по столу, как только слуга оставил их. – Не каждый день я слышу, что в нашей Империи ловят оборотня, да еще и посреди города! Этот тоже из тех, кому дьявол смутил разум и заставлял подстерегать добрых христиан, чтобы пить их кровь?

- Не так громко, - попросил юноша. Он слегка покраснел, будто от смущения. – К чему будить нездоровое любопытство у тех, кто может нас услышать? Я еще не знаю толком, в чем он виновен. У меня есть только письмо, где перечислены его грехи. Хорошо написанное письмо, его писал не лавочник и не монах.

- А что говорит сам доносчик? – жадно спросил коренастый, крепко схватившись за кружку. Пиво Эрнста-Хайнриха осталось стоять на столе. Он не был охоч до выпивки.

- Пока не проявил себя, - ответил Эрнст-Хайнрих. – Меня это смущает. Барон фон Ринген – тот, кого мы поймали – довольно-таки богат, и его имущество стоит немало… Если доносчик хочет получить свою долю, самое время заявить о себе.

- Вероятно, он боится, что его тоже привлекут к суду. - Коренастый прикрыл глаза и отпил глоток. Кончик его носа, похожий на каплю, порозовел. – Или его пугает, что придется иметь дело с друзьями барона. Знаешь, мне удивительно, - вскричал коренастый и взмахнул кружкой, - что ты этого не боишься! На твоем месте я был бы осторожней и не рвался за еретиками, у которых есть имя и влияние.

- Я исполняю свой долг, - Эрнст-Хайнрих немедленно замкнулся в себе. – Мы ведь не продажные судьи, которые отпускают преступников за взятку. Или из страха.

Внутри себя юноша отнюдь не был так уверен в своих словах – он никогда не мечтал быть охотником за нечистью и стал им случайно. Отец готовил его совсем к другой стезе, и несколько лет Эрнст-Хайнрих провел в университете, усиленно штудируя юридические науки, чтобы стать доктором права и получить хорошее место в городском совете. Это помогло бы исправить бедственное положение в семье: у Эрнста-Хайнриха было три сестры, и ни одной из них отец не мог дать достойного приданого, хотя грезил увидеть их замужем за влиятельными людьми. Однако порядки в университете пришлись Эрнсту-Хайнриху не по нутру – среди студентов царили все грехи, которые только можно было представить: от пьянства до противоестественных сношений, и на каждый пункт уложения о преступных деяниях можно было подобрать один-два живых примера из студентов. Так и случилось, что закону обычному он предпочел закон Божий, искренне уверовав, что таким путем можно исправить греховную натуру человека; в конце концов, если человек создан по подобию Божьему, но упорно не желает покаяться, значит, Сатана не оставляет попыток заполучить его душу. В дьяволов, которые ходят по улицам в человеческом обличье, оборотней и ведьм Эрнст-Хайнрих не верил, но зато знал, какими демонами бывают одержимы люди, и порой ему казалось, что все уголовное уложение можно передать в ведение церкви…

Ему вдруг вспомнился отец в их последнюю встречу: тот собственноручно латал прореху на своей смешной старомодной одежде из ткани, которая еще помнила герцога Вильгельма Благочестивого, и Эрнст-Хайнрих видел только его лысину, пока говорил о том, что оставил университет и нашел себе новое поприще, которое, возможно, принесет не меньше денег, чем жалованье господина советника. С каждым словом отец опускал голову все больше, а стежки становились все аккуратней. Он долго молчал, прежде чем заговорить, а потом с плохо скрытым презрением заметил:

- Не ждал, что мой сын станет питаться падалью и шляться с отбросами.

Эрнста-Хайнриха будто обожгло кипятком, и в тот же день он почувствовал, что стал чужаком в собственном доме. Сестры теперь обращались к нему дружелюбно-отстраненно, а отец весь обед просидел молча, едва попробовав пресный и водянистый суп. «Конечно, я буду посылать им деньги, - решил про себя Эрнст-Хайнрих на обратном пути в город, сбежав от этой семейной пытки. – Для моей новой жизни они не столь важны…». Он чувствовал, что отец обрадовался бы больше, если б сын объявил, что решил стать гвардейцем герцога, и расстраивался от этого все больше.

Впрочем, часто он об этом не думал.

- Мне бы твою самоуверенность, - его товарищ поболтал кружкой, взбивая осадок со дна, и бездумно заглянул в нее. – Я бы не рискнул так обращаться с сильными мира сего.

- Но грехов среди них не меньше, чем среди бедняков.

- Ну нет! Сам подумай, бедняки, по греховности своей натуры, не могут скопить денег, и потому просят милостыню, грабят и воруют, вместо того, чтобы зарабатывать своим трудом. Сейчас не темные времена, и в нашей просвещенной империи никто не может быть рабом вечно… Ну да ладно, это ты сам потом поймешь, когда столкнешься с ними поближе. Лучше скажи мне, правда, что тебе пришлось взять десятерых, чтобы справиться с бароном? У него было так много слуг?

- Он был один, - неохотно ответил Эрнст-Хайнрих.

- Так что же вы не скрутили его сразу?

- Не так-то просто с ним справиться. Когда он понял, чего я от него хочу, он разбросал тех, кто стоял рядом с ним, как щепки. Я вынул пистолет, который получил от итальянского мастера в прошлом году,.. Помнишь, от того, которого обвинили в том, что он получает золото от дьявола? Но барона это не остановило. Он шел прямиком на меня, будто я угрожал ему тонким сучком, и только, когда на него навалились пятеро, они смогли сбить его с ног и связать руки и ноги. Веришь или нет, но обратно нам пришлось его нести. Порой казалось, он просто разорвет свои путы, как паутину, однако на середине пути он успокоился и только говорил, что мы ошиблись и скоро поймем насколько. Его голос звучал так мирно, что я почти успокоился. Он даже позволил себя заковать и шутил, что цепь слишком слабовата для того, чтобы его удержать.

- Странно, что такая сила дана человеку!

- Почему же? – вопросом на вопрос ответил Эрнст-Хайнрих. – Я видел многих, кто способен унести быка на плечах.

Его друг залпом допил свое пиво и похлопал себя по животу.

- Хорошее пиво, - озабоченно сказал он. – Мы мало заказали, надо было брать кувшин. Больше всего ненавижу разбавленное. Я б отправлял на костер тех, кто доливает в него воду и мочу, - он грузно поднялся и доверительно сообщил: – Мне надо отлить, приятель. Я возьму еще пива, а ты подожди меня здесь. Только не вздумай уйти! Я хочу послушать о том, как ты собираешься его допрашивать.

«И как я собираюсь оправдываться, когда за меня возьмутся его друзья», - мысленно добавил Эрнст-Хайнрих.

Охотники на нечисть вовсе не были святыми – многие из них были обычными наемниками, привлеченными легкой возможностью заработать. В последнее время церковь преследовала всех, кто подпадал под подозрение. Неосторожное слово, подозрительное поведение, знакомые-протестанты или евреи, не говоря уже о том, что только Господь мог сохранить твою жизнь, если ты исповедовал лютерову ересь. Минувшая война между католиками и протестантами, разорившая половину Европы, не научила людей ничему, и церковь с удовольствием забирала имущество казненных. Эрнст-Хайнрих любил своих наставников, но, как неопытному и младшему, ему приходилось проводить немало времени с обычными охотниками. Их разговоры вертелись вокруг баб, выпивки, денег, и только у дома еретика они преображались: выпускали когти и скалили клыки, становились сосредоточенно серьезными и опасными. Это был лучший миг в их жизни, который Эрнст-Хайнрих так ненавидел, - они так упивались властью, что чуть не лопались от важности, будто вши, напившиеся крови, и всякий раз, когда они объявляли, что этот человек, эта женщина, этот ребенок, этот зверь – вне закона, и именем Церкви и Святейшего Папы теперь будет препровожден на дознание – эти люди вселяли ужас. Немногие из арестованных возвращались домой, даже если они были невиновны, и Эрнст-Хайнрих мечтал когда-нибудь стать не охотником, но судьей, чтобы устанавливать вину еретиков справедливо и беспристрастно.

«Чем мы отличаемся от стражников, которые наводят порядок огнем и мечом, чтобы их князь жирел и богател? - спрашивал он у своего друга, который никогда не был охотником и уже принял постриг. – Разве Господу нужно, чтобы люди – пусть даже еретики – погибали без раскаяния, и те, кто грешит не меньше их, получали их деньги и имущество?» «Не думай об этом, - советовал ему друг, который до сих пор не чурался мирских утех. – Когда ты примешь постриг, то сможешь проводить все время за книжной работой, а Господь сам разберется, кого пускать в Рай, а кого наказать за жадность». Этот ответ Эрнсту-Хайнриху не нравился вовсе, но он не продолжал спор, чтобы не прослыть вольнодумцем.

Почти все свои деньги, полученные от охоты, он жертвовал церкви, будто это каким-то образом могло помочь ему очиститься. Монеты будто укоряли его, пахли пожаром и несчастьем, и потому Эрнст-Хайнрих, ведомый непонятным чувством, не осмеливался послать их отцу, чтобы поддержать его и сестер. Сам он часто жил при монастыре с благословения духовного наставника и потому не тратил денег ни на еду, ни на жилье.

Он совсем ушел в воспоминания и размышления об отце и о тех жалких крохах, которые ему удавалось раздобыть более привычным для обычного человека путем – например, деловыми письмами для купцов, которые были не сильны в грамматике и орфографии; когда дверь отворилась. Эрнст-Хайнрих поднял голову, но он не успел даже удивиться, когда увидел перед собой немолодую даму, хорошо одетую и искусно накрашенную. За ней маячили двое слуг в черном.

- Вы, должно быть, ошиблись, госпожа, - заметил он, приподнимаясь со стула. – Эта комната уже занята.

Госпожа посмотрела на него долгим и испытующим взглядом, от чего Эрнст-Хайнрих слегка обеспокоился.

- Ничуть, - звонким и молодым голосом ответила она, хмуря брови. – Мне нужны вы.

- Зачем?

- Вы, - она сделала паузу и, будто маленькая буря, ворвалась в комнату, опершись кулачками на стол, - это вы арестовали моего мужа! Я хочу… Нет, я требую, чтобы вы его немедленно отпустили! Я – баронесса Анна фон Ринген, и я не желаю, чтобы мой муж, как какой-нибудь вор - или еще того хуже, еретик! - сидел в подвале. К тому же, - угрожающе добавила она, - ваши стены и ваши замки его не удержат, и вам – вам! – придется несладко, когда об его аресте узнают там, - и худенькая женщина ткнула пальцем в потолок.

Эрнст-Хайнрих слегка опешил. Обычно никто не осмеливался говорить с ним таким тоном: люди либо лебезили, либо умоляли – но уж никак не требовали. Угрожали – такое бывало, но церковь далеко не всегда подчинялась светским законам, чтобы прислушиваться к угрозам мирян. Рассказывали, что один сиятельный владетель как-то осмелился выкрасть одного из приговоренных, и его слуги убили немало охотников и наемников церкви. Отлучили ли его от церкви, Эрнст-Хайнрих не знал, но он слышал, будто приговоренного каким-то образом заполучили обратно и заставили отречься от еретических воззрений. Во время этой процедуры несчастный помер, но помер он добрым христианином, что, в целом, для него оказалось наилучшим исходом.

- Существуют донесения, в которых фон Ринген обвиняется в нечестивых делах, - спокойно возразил он. – Мы должны тщательно все про…

- Донесения? – перебила его баронесса и помахала пальцем у него перед носом. Ее рыжие волосы выбились из уложеннной прически. – Вам не хватит утверждений от меня и сотни других людей, которые знают моего мужа с самой лучшей стороны? Он многим помогал, он воевал за императора, он вырастил двоих чудесных детей! Неужели вы можете хватать любого честного человека из-за клеветы каких-то мерзавцев?

- Вы и сотня других людей можете лгать.

- Как и те, кто пишут доносы!

- Да, но мы должны проверить, правду ли в них пишут. Таков закон. Если фон Ринген невиновен, то его отпустят.

- Барон фон Ринген, - поправила она запальчиво. – Я знаю ваши кровавые методы. Я не допущу, чтобы с головы моего мужа упал хоть волос, слышите, вы? Поверьте моему слову, вас заставят его отпустить, и вам еще придется извиниться за то, что вы сделали.

- Уж не собираетесь ли вы… - Эрнст-Хайнрих исподлобья взглянул на двух мрачных слуг, размышляя, есть ли смысл хватать шпагу или придется драться на кулаках.

- Нет, - отрезала баронесса. – В отличие от вас, я не вламываюсь в дома с вооруженными людьми и не избиваю хозяев до полусмерти! Я лишь даю вам шанс отпустить его самому, а не ждать, когда вас хорошенько потреплют, когда я расскажу о ваших проступках людям, имеющим власть над вами.

- Это ваше право, - сквозь зубы ответил Эрнст-Хайнрих. Он не привык спорить с женщинами. Обычно он просто отодвигал кликушествую или плачущую жену или же велел ей собирать вещи, которые могли пригодиться ее мужу, отцу или брату в застенках, и они замолкали. – Но от меня вы ничего не добьетесь.

- Что ж, ладно, - неожиданно легко согласилась баронесса. – Но я вас предупредила. Прошу, не говорите потом, что вы не слышали моих слов.

Она сделала жест слугам, и они посторонились, пропуская ее. На прощание госпожа не удостоила Эрнста-Хайнриха ни взглядом, ни словом, будто он перестал для нее существовать, и он неожиданно почувствовал себя уязвленным.

Он опустился назад на стул и потер уже слегка колючий подбородок. Нутром он чуял недоброе, и больше не хотелось ни пить, ни праздно болтать. Эту женщину надо было опередить, а барона - тайно вывезти из города, чтобы допросить его так, как нужно. Эрнст-Хайнрих на миг заколебался, рассуждая, что же важней: установить окончательную истину - виновен ли тот, на кого пало подозрение, - и ради этого пойти на компромисс с совестью, или же встретить любую опасность лицом к лицу, подвергнув риску себя и все дело.