Читаем Химера (СИ) онлайн бесплатно

На вершине большого грязно-серого валуна расположилась ящерка, чуть меньше ладони в длину. Словно окаменев, рептилия застыла без движения, устремив мордочку к лазурному небу и прикрыв от удовольствия веки. Она грела на камне чешуйчатую, отливающую золотым блеском спинку. Всем своим видом ящерица олицетворяла совершенную красоту и торжество вселенской гармонии, напоминая больше рукотворное ювелирное украшение, чем что-то живое, созданное матушкой-природой.

Ничто не предвещало беды, но у непредсказуемой стихии были другие планы на дальнейшее развитие событий.

Внезапно с юга появилась песчаная буря. Выглядела она, как поглощающий все на своем пути громадный демон, состоящий из плотных клубов желтого песка с примесью коричневых кусочков горной породы. Еще издалека он заприметил пылающее жаром сиротливое солнце и теперь, не теряя ни секунды, мчался к нему навстречу, растянув ужасную пасть и вытащив вперед когтистые лапищи. Мгновение — и беззащитное светило сгинуло, не оставив и следа, в бездонных внутренностях монстра, а на землю опустилась зловещая тьма.

Тут же, шипя, словно кобры в разворошенном вандалами гнезде, налетел мощный шквальный ветер. Тысячи тонн кварцевой пыли, постанывающей от усталости и от бессилия хоть что-то изменить в безутешной судьбе. Видимость за несколько секунд сократилась до нуля, и жилые постройки скрылись в зыбучих песках неизвестности. Впрочем, здесь и до этого события не было особо на что посмотреть.

Посреди выжженной пустыни располагался лагерь афганских беженцев, который таковым лишь формально числился в бумагах бюрократов из миссии ООН. На самом же деле это была военная база моджахедов. Беженцев они использовали, как живой щит, для того, чтобы воздушная бомбардировка или залпы артиллерийских орудий им раньше положенного времени не присвоили почетное звание шахида.

В центре временного убежища, над печально неприглядной местностью возвышалась древняя крепость с высокими каменными стенами и устрашающими башнями. Внутри них виднелись крупнокалиберные пулеметы, пугающе черные, такие же, как и сердца их кровожадных хозяев. Вокруг нее разбросаны приземистые глинобитные хижины и армейские палатки камуфляжной расцветки. На последних живого места не было: заплатки, отверстия от пуль, разрывы, которые были заткнуты прогнившим тряпьем и заношенными портянками. Между ними затерялись и другие непрочные сооружения без единого гвоздя, собранные кривыми руками с лихорадочной поспешностью. Легкие навесы для защиты от немилости стихии, сляпанные с использованием «подножных» средств. Все шло в ход: костлявые палки, помутневший полиэтилен, ссохшийся до состояния газетной бумаги картон и разложившийся усилиями черной плесени брезент.

В довершение мрачной картины все было сдобрено смердящими гнилостными отбросами. Наверняка залетные покорители неба с высоты птичьего полета принимали весь лагерь за городскую свалку.

В этих убежищах ютились тысячи невинных людей, искалеченных войной и замученных голодом. В их телах еще теплилась самоотверженная душа, подогреваемая крупицей надежды на лучшую жизнь. Ребятишки от мала до велика, женщины всевозможных возрастов, старики…  Человеческие существа, во внешности которых не было даже намека на значительные отличия, словно они клоны на выходе из адской машины безумного гения. Пепельно-серые исхудавшие лица. Впалые безжизненные глаза с темно-лиловыми кругами. Плотно сжатые посиневшие губы. Грязные обноски вместо одежды, прикрывающие скелеты, обтянутые пергаментной кожей. Ненужный «мусор», выброшенный на обочину жизни вершителями судеб из окна стремительного поезда под устрашающим названием «Война».

Как говорится, на все воля великодушного Аллаха, но заслуживают они только сочувствия. Это была не их священная битва. Они виноваты лишь в том, что родились в неподходящее время и в неправильном месте. Если, конечно, кто-то возьмет на себя право их в этом осуждать.

Подгоняемая ураганным ветром золотая ящерица промчалась, перебирая лапками, по истрескавшейся земле, покрытой эфемерной растительностью, и заскочила в тесную расщелину в каменной стене. Судя по количеству пыли, дела внутри крепости обстояли лучше. Преграда частично сдерживала буйную стихию.

Словно заправский складской работник, рептилия пробежала вдоль рядов боевой техники. Попрыгала по платформе зенитной установки, как будто проверяя ее исправное состояние. Пропетляла между ножек минометов и пересчитала грузные деревянные ящики с боеприпасами. В конце концов, она как будто бы осталась довольна результатом и выскочила за заграждение, плотно умотанное колючей лентой с остро заточенными шипами. «Егоза» надежно удерживала пленников, но не могла остановить прыть юркой ящерицы.

Соревнуясь в скорости с тенью, рептилия нарезала парочку кругов вокруг коровьего черепа. Метнулась в порыве сомнений сначала вперед, потом назад и резко замерла. Ящерка увидела в земле проржавевший люк, закрытый на висячий замок, и вскоре осторожно приблизилась к нему на дрожащих лапках. Она ненадолго задумалась во весь скудный объем мозга, взвесила все за и против и заскочила в узкую щель под крышкой.

Неожиданно песчаная буря сжалилась и на мгновенье стихла. Из-под неприметного лаза послышался истошный вереск миниатюрного пресмыкающегося. Нет, у него не случился разрыв сердца от увиденного в пещере. Оно просто неудачно шмякнулось на спину, взвизгнуло и затихло, потеряв на время сознание. В отличие от людей, ей чуждо сострадание, без которого нельзя было смотреть на то, что обнаружилось внутри.

В глубине каменного мешка, на холодном полу валялся окровавленный пленник, закованный в кандалы с массивными цепями. Лишь отдаленно он напоминал человека и больше походил на свиную отбивную. Ужасные рваные раны, загноившиеся ссадины, вскрывшиеся ожоги. Рассечения со следами запекшейся крови и темно-синие гематомы вследствие разрывов сосудов от сильных ударов. Каждый миллиметр плоти узника был жестоко истерзан, как и внутренние органы, не выглядевшие ощутимо лучше.

На первый взгляд, он был окончательно и бесповоротно мертв. Тягучие слюни свисали из уголка рта. Затуманенные глаза, не моргая, смотрели в пустоту и не выражали никаких чувств. О том, что внутри несчастного еще теплилась жизнь, говорило лишь едва заметное подергивание указательного пальца на правой руке. В его развороченной груди урывками, неритмично и нехотя все-таки еще билось сердце, уставшее от нескончаемой боли.

Подземная темница напоминала могилу и не восхищала габаритами. В нее поместилась бы лишь пара гробов. Воздух сюда почти не проникал и был затхлым, с душком от немытого гниющего тела и вонью от естественных испражнений.

Ярким светом пленника пещеры тоже не баловали. Наказание он отбывал в кромешной тьме, потеряв ощущение времени и пространства. Исчезновение солнца на поверхности никаким образом не отразилось на его состоянии. Ни на его эмоциях, ни на поступках, ни на телодвижениях. Хотя его уже давно не тревожило: день там или ночь; идет теплый проливной дождь, валит колючий снег или царствует привычная засуха; свирепствует на земле война или наступила мимолетная передышка; красные, зеленые или серо-буро-малиновые сегодня одержали победу.

Узник не чувствовал запахов, вкуса еды, почти не различал цвета. Ему было безразлично: отхлебнул он из лужи кровавой мочи, в которой развалился, или отпил из бутылки с мутной жижей, кишащей холерными палочками. Первое даже удобней и гораздо ближе, только губы протяни. Второе же нужно сначала найти, а для этого необходимо затратить силы, которых и так почти не осталось. Невольник апатично относился к недостатку или отсутствию пищи. Какая разница, чем забивать желудок: каменистой землей или смердящей баландой из козлиной требухи, шерсти и помета, в которой последний ингредиент — это самый свежий продукт, используемый для смачного навара. Пленник наплевательски относился ко всему, что было важно раньше, и перестал думать о завтрашнем дне.

А есть ли у него это сегодня…  или завтра? Существует ли вообще время, когда болевые ощущения человека нестерпимы и не имеют границ?

Единственное, в чем пленник ни секунды не сомневался, — это то, что сегодняшняя пытка будет еще утонченней, а свежая порция страданий и унижений еще обильней.

Созданные садистами условия оставили ему немного вариантов: сойти с ума от безысходности или умереть, притом хоть и гордо, но обязательно бесславно. Узник еще не определился, к какому берегу прибиться, и лавировал в океане боли, стоя на одной ноге на бушприте. Его терзали ужасные сомнения…  Какую смерть выбрать: разума или тела. Конечно, он мог еще пойти по альтернативному пути — сломить волю и подчиниться, — но это лишь ненадолго оттянуло бы час расплаты.

Жизнь несчастного превратилась в кромешный ад. Жил он теперь больше по инерции, чем действительно этого желал. Страдания плоти не оставляли ни на секунду. Они давно растворили тонкую грань между реальностью и сном, смешивая все в однородное месиво.

Иногда он чувствовал присутствие людей, которые что-то нашептывали ему на ухо. Причем узник был уверен в том, что находится в сознании. Ему казалось, что он даже может дотронуться до них…  Вот только они были прозрачными, словно призраки…  В такие моменты ему становилось страшно от того, что до безумия оставался один шаг. Ведь у него бесцеремонно украли последнее — способность различать, где ужасные галлюцинации, а где подлинная треклятая жизнь.

Конечно, так было не всегда. Когда-то его существование было другим, отличным от состояния покорного, но не покоренного животного. Тогда он еще боролся.

Он грезил о том, что скоро увидит родных и близких. Мечтал о том, как обнимет поседевшую мать и скажет ей самые прекрасные слова на свете, как пожмет руку постаревшего отца и ободряюще похлопает его по плечу. Фантазировал о том, как подойдет к любимой и, ничего не говоря, поцелует в жаркие трясущиеся губы, соленые от слез радости. Представлял себе, как в компании друзей опрокинет стакан «сорокоградусной», помянув тех, кто никогда не вернется домой.

Но ведь несчастный не знал, что за время его пленения многое происходило немного не так, как он представлял. А если быть до конца честным, то совсем не так.

Матушка его умерла еще полгода назад. После того как усердный военком лично принес ей домой похоронку. Сердце не выдержало…  Он просто забыл упомянуть о том, что труп сына еще нужно для начала опознать.

Отец тоже не задержался на этом свете и отправился вслед за женой, сгорев недели за три. Вскрытие выявило неоперабельный рак мозга в последней стадии.

Друзья…  С ними дела обстояли не лучше. Давно гниют в сырой земле, отдав «заботливой» родине все, что могли, включая воинский долг, честь и собственные жизни. А что взамен? Кресты и жалкая подачка старикам в горстку звонких монет, издевательски именуемая компенсацией.

Любимая девушка…  Это вообще отдельная история о насыщенной жизни, достойная написания трагического романа, который из-за ужасного сюжета никогда не станет достоянием общественности.

Но узнает парень об этом намного позже…

Все свободное от истязаний время он разрабатывал план побега, запоминал расположение складов, охранных постов, время их смены и прочие важные мелочи. После пыток, очутившись в камере, пленник разбивал в кровь кулаки о стены, вымещая на них злобу, отчаяние и собственное бессилие. Кричал во тьму ругательства на всех известных ему языках, до хрипоты в голосе, пока усталость не сбивала с ног. Тогда он еще огрызался во время допросов, уворачивался от ударов, плевал в лица изуверов и широко им улыбался в ответ. Но все это ни на йоту не приближало его к цели, а лишь отнимало скудные силы. Чем больше бедняга вертелся, как окунь на жаровне, тем сильнее это распаляло садистов, и тем изощренней становились истязания, переводя наслаждение изуверов на новый качественный уровень. Во время вчерашней пытки, когда ведро ледяной воды вернуло его в очередной раз в сознание, мученик понял, что эта дорога никуда не ведет. Что-то хрустнуло внутри, но пока лишь надломилось…

Жалобно пискнул железный люк. Ворвавшийся поток солнечного света ласково обнял замученное тело, пытаясь его обогреть и защитить. Вслед за ним сиганул вниз нагловатый воздух и опьянил пленника свежестью до полуобморочного состояния.

— Эй, кафир! Что разлегся, мы уже соскучились по твоему девчачьему визгу. Вылезай! — с ужасным акцентом крикнул сверху бородатый толстомордый охранник, сбрасывая веревочную лестницу.

— Лишь бы не сдох, — добавил второй душман и тяжело вздохнул.

В отличие от предыдущего, этот надзиратель был хорошо выбрит и худощав, но назвать его привлекательным язык не поворачивался.

— Твоя очередь вытаскивать. Я с прошлого раза не могу отмыться. Вот понюхай одежду. Чем этих шурави откармливают дома? Воняет, как от обгадившейся свиньи.

— Сам нюхай, — отвернув голову в сторону и перекосив лицо, сказал толстомордый. — Может, ты сам вчера обделался, когда на «лягушку» при обходе наступил. Ты же не знал, что она пустышка. Ну и лицо у тебя было! Как сейчас помню. Напряженное такое…  Пот градом льется, глазищи выпучены. А как ты кряхтел и маму вспоминал! — заржал он и закинул травяной коричневый шарик в рот.

— Смотри не лопни от смеха, а то накормишь шакалов своими зловонными кишками. А я не буду им мешать, только глядеть…  Вот тогда и я повеселюсь, если будет на то воля Всевышнего, — оскорбился второй и наклонился к открытому люку, пытаясь что-то рассмотреть.

— Да не обижайся ты. Скучно мне…  Ни одной заварушки за две недели. Патроны у неверных закончились. Давай лучше спускайся и проверь, что там. Перестарались мы вчера с тобой по ходу…  Зря ты его по голове прикладом приложил.

— А ты бы ему по-другому ответил за его слова?

— Нет, я бы еще разок добавил.

— Во-во…  Дышит он вроде…  Надо плеснуть на него водой, чтобы очухался.

— Ну, иди тогда…  Хайрулла нас по голове не погладит, если мы еще немного задержимся.

— Почему я-то? — злобно бросил второй, кривясь от отвращения.

— Потому что стариков надо уважать, Исмаил, — подняв указательный палец, заявил с важным видом напарник.

— Ты меня всего на три луны старше.

— Вот и не спорь…  Сам ведь сказал.

Худощавый покорно удалился и появился через несколько минут с ведром в руках. Его содержимое он молча опорожнил на голову пленника. Тот встрепенулся, продрал глаза и равнодушно посмотрел на них.

— Ты что на него помои вылил?

— А что на него воду надо было тратить?

— Ты меня удивляешь в последнее время. То дерьмом их накормит, то помоями обольет, — обезобразив умным выражением лицо, сказал бородатый, а затем крикнул в колодец: — Эй, шурави, вылезай уже!