Читаем Хигналир (СИ) онлайн бесплатно

====== I ======

I.

Спустя долгие правоверные годы я наконец вернулся домой. На дворе стоял атмосферный вечер. Солнце неторопливо уплывало за деревья, окрашивая небо оранжевым цветом. Тёплый воздух стоял бездвижно.

Через кухонный порог я вошёл в дом, где увидел Снолли: она занималась уборкой. Её тёмные некогда короткие волосы стали длиннее, чем раньше, а одета она, как всегда, в невзрачную мятую по большей части чёрную домашнюю одежду. Сколько ей сейчас? Если она младше Авужлики на год, а меня на три, то должно быть уже двадцать один. Росточком она вышла невысокого, ниже меня на голову без подбородка.

— Боже, давно меня здесь не было! — я обратился к ей, на что она вяло кивнула, даже не посмотрев в мою сторону. — Семья Дархенсенов всегда отличалась “небезгреховностью” и “проклятостью”, — вслух успокоил я себя, чтобы её безразличие не испортило мне настроение, однако я всё равно немного расстроился.

Внутри дом выглядел всё так же обыкновенно, хотя вещи и мебель в нём располагались как будто бы более хаотично, чем когда я ещё здесь жил, минимум упорядоченности.

Снолли сложила полотенца стопкой рядом со стопкой простыней. В комнату зашёл мой отец и хозяин дома — Споквейг Дархенсен. Он глянул в окно, затем подошёл к нам и с далеко огибающей нос ухмылкой опрокинул всё со стола на пол. Полотенца и простыни, казалось, навсегда перемешались между собой.

— Отвратительно сложила. Нужно ещё... лучше, — простонал он и призрачно растворился в воздухе.

После непродолжительного ошеломления от запечатленной сцены, я решил было спросить у Снолли, где я смогу найти Авужлику, но только я открыл рот...

— Ничего, я уже привыкла, — сказала она и содрогнулась. — И как мне теперь отделить простыни от полотенец?

— Где...

— Всё равно что пытаться угнаться за чертовым полотенцем, — перебила меня Снолли.

— Всё равно что пытаться погладить жизнь, — закончил я.

Эти слова ненадолго озадачили её, затем она обернулась с таким лицом, будто ей в голову стукнула идея. Я обратил внимание, что цвет её глаз стал менее зелёным, а больше серо-зелёным, напоминая хворовый исхудавший огурец. Снолли всё такая же худая и недокормленная, как крестьянские падчерицы, а недовольное юное лицо выражало презрение и неприязнь ко всему сущему.

— Я знаю, что может нам помочь. Пойди сюда, — подозвала она.

— Нам? Не-е-ет, это твоя проблема. Ты никогда не соберёшь всё это с пола, знаю я тебя.

— Я осознаю свои недостатки, и у меня есть соответствующее решение.

— Меня это не касается. Где я могу найти Авужлику?

— Тебе нравится этот беспорядок? — она указала рукой на кучу разбросанных вещей. — Тебе нравится хаос? Анархия? Безбожие?

Эти слова пробудили во мне легкое ощущение того, что я что-то должен. Мне это не понравилось.

— Что ты имеешь против власти Создателя, Который даровал нам сей порядок? — провела она рукой, указывая на всё в этом мире.

Я вознамерился отправиться искать Авужлику самостоятельно и пошёл прочь от Снолли.

— Ты ставишь себя в противовес Господу. Ты навсегда останешься грешником, Лэдти! — прикрикнула она с хитринкой.

— Ладно, помогу, — сдался я, поскольку не мог больше терпеть, пусть и безосновательное, но чувство вины, вызываемое Снолли, — а ты скажешь, где Жлика.

— Я позову её прямо сейчас, а ты пока собери всё как было.

Снолли резво направилась к выходу.

— И завещал Господь: “Помоги ближнему своему”, — иронично произнесла она, — “ублюдок.”

Я радовался, что скоро увижу Авужлику и быстро всё схлопотал. Закончив, я присел, ну, так, “по-гостевому” — закинув ногу на ногу.

Почему отец возникает из ниоткуда, мерещится по нашему дому, крушит бельё? Я многое повидал, но такое... Тут как всегда всё наперекосяк.

Снолли не возвращалась, и рассесться пришлось уже “по-домашнему”. В душе чувствовался легкий волнительный трепет, это был не страх и не смятение, скорее что-то вроде предвкушения чего-то особенно интересного.

Терпеливо прождав целый час, я наконец сообразил, что все её нападки были только для того, чтобы я снова сделал всё за неё, и ждать, похоже, нет смысла. Я вышел из кухни в гостиную, где за столом сидели обе мои сестры: Авужлика и Снолли. Они тихонько пили чай. Авужлика была одета в жёлтое летнее платье, и была слегка взлохмаченная, однако её светлые, соломенные волосы и голубые глаза остались прежнего цвета, и внешние видоизменения Снолли — не галлюцинации. Последние годы жизни приучили меня регулярно задаваться важным вопросом: “А не галлюцинация ли это?”

Я как бы невзначай подошёл к ним. Решил, что не буду ругаться со Снолли, поскольку чувствовал себя глупо из-за того, что час проторчал в комнате и не выходил.

— Давно не виделись, Жлика, — тепло поприветствовал я свою сестру.

— Привет, Лэд! Что заставило тебя бросить “богообслуживание” и вернуться в Хигналир? — радостно ответила она миловидным личиком.

— Бессмысленный богооборот небес, — хулила с насмешкой Снолли, смеша Авужлику, прихлёбывавшую в тот момент чай.

Их хульства не вызывали во мне злости. Напротив, я даже чуть не улыбнулся, что, однако, меня же испугало, ведь, как известно, грешно улыбаться над Богом. А я как нельзя лучше знал, почему Бога бояться надо.

— Фродесс писал, что Споквейг умер. Говорит, праздновать собираетесь, — спросил я, смекнуть что тут к чему и как.

— Он не до конца умер, — ответила Авужлика.

— Да, я уже видел. Мне очень жаль.

Наполненная сожалением тишина была прервана Авужликой.

— Знаешь, кому достались владения Спока?

Я поймал себя на мысли, что именно этот вопрос я ждал! Неужели Снолли права, что я навсегда останусь жалким грешником?

Не дожидаясь очевидного ответа, она продолжила:

— Помнишь курицу, которую он учил писать?

— Кажется, он звал её Григхен, — отметил я, подсев на свободный стул рядом с ними.

— Да. После того, как наше поместье прокляли семнадцать лет назад, и всё изменилось непонятно как, — вспоминала Авужлика с ностальгически приподнятым пальцем, но с искусственно скорбным, безысходным оттенком в голосе, — отец стал считать её членом семьи, даже назначил ответственной за складские помещения.

— В общем, возвеличивал до самых притолков, — перефразировал я с завершающей интонацией, чтобы намекнуть, что всё помню и мне уже не терпится узнать, кому достались владения.

— Сучка, ненавижу её! — не сдержалась Авужлика. — Проклятая курица подписала бумаги перед гибелью Спока и теперь является законным владельцем нашего дома!

— Тысяча чертовых петухов!!! — воскликнул я.

— Да забодай меня бык! — послышался громкий голос Фродесса, только что зашедшего в комнату из прихожей. — Сам охрип, когда узнал!

Фродесс подошёл к нам. Он был всё так же огромен. На его фоне я чувствовал себя, словно маленький мальчик возле здоровенного быка. На в меру кучерявой голове у него располагалась шляпа, какую давным-давно носила овца, которой Споквейг доверил на своей шее хранить ключ от банкетного помещения для животных, а в руках — корзина, которую он сплёл из бычьих цепней, когда в молодости работал пастухом. В ней лежали овощи.

— Пусть меня овод толкнет с обрыва, если я не прав, но я считаю, что все мы снова должны взяться за дело и вернуть дому Дархенсенов былое величие! — пафосно громыхал он руками по нашему столу.

Фродесс прошёл на кухню и без лишних действий, вроде мытья рук, приступил отчаянно рубить овощи. Он всегда был хорошим поваром, а с проклятием кулинария и вовсе стала его призванием.

— Сперва ты должен изгнать дух Спока — от него одни неприятности, — приступила Снолли указывать мне, что делать.

— Почему я?

— Ты же священник, иначе какая от тебя польза, божий угодник?

— Я думаю, мы можем заставить курицу переписать всё на нас. Споквейг всего лишь научил её подписывать бумаги, она всё равно ничего не соображает.

— Она слишком жадная, у тебя ничего не выйдет, — возразила Снолли.

— А по мне, хорошая мысль, — поддержала Авужлика, — стоит хотя бы попытаться. Почему эта мелкая дрянь всегда получает всё, что захочет, а мы, законные наследники, остаемся ни с чем?

Прозвучал одобрительный мат из кухни. Пренебрежительно вздохнув, Снолли встала из-за стола и молча покинула нас.

— Займёмся этим завтра, курица никуда не денется, — подошёл Фродесс с крупно нарубленным салатом, — угощайтесь.

Фродесс подал быстрый перекус, протиснул свой массивный живот под стол и безотлагательно приступил насыщаться.

— Отвратительно готовишь. А ещё толстый... словно горчан, — послышался голос Споквейга невесть откуда, а во Фродесса полетела жестяная бадья, которая, отскочив от угла головы Фродесса (голова у него угловатая), ударилась о стол, уничтожив почти весь наш ужин, из-за чего я огорчился и потом ещё долго пытался заснуть под громкое урчание своего обездоленного живота.

Под утро явился мне прораб. Был одет он в клетчатую рубашку, и была на нём оранжевая каска.

Прозвучал его сиплый голос:

— Этими самыми руками, Лэд, именно ими я возводил этот дом. Ты считаешь себя праведным? Эти руки не любят лицемеров...

После этих слов он приступил душить меня изо всех сил.

Я проснулся в поту. Сердце колошматилось, словно бес на сковородке. Но всё же я решил ещё немножко поспать.

— Ещё спать вздумал?! Ах ты лентяй... — зашипел прораб и продолжил душить с ещё большей яростью.

Я вскочил с кровати и еле отдышался.

На улице рассвело, птички уже во всю расчирикались. Я помолился и успокоился.

Моя старая комната на втором этаже оказалась незанятой. Как вчера сказал Фродесс, личных комнат у них гораздо больше, чем проживающих в доме людей. Моя старая скрипучая комната... Помимо кровати в ней было все, что я так люблю: сундуки, мешки, мебель с ящичками — и всё пустое. Теперь у меня столько свободного места под вещи! Вещей, правда, нет, разве что десятки разнокалиберных крестов, дюжина молитвенников, пара священных Писаний, святая вода, роба, мантия как у волшебника, балахон как у еретика и всяко-разные приспособления для колдовских утех.

Я вышел из своей комнаты и отправился в гостиную. Там я встретил Снолли, которая сидела в кресле и употребляла дюшес.

— Зеркало у вас неправильное: меня должно показывать, а показывает Споквейга... — пожаловался я на зеркало в коридоре, что обнаружил вечером по пути в спальню.

Заметив, что рядом с ней на полу рыдают куры, поинтересовался.

— Что здесь произошло?

Вместо того чтобы ответить, Снолли покачала головой и опрокинулась на спинку кресла. В этот момент в комнату зашёл Фродесс со шляпой в руках.

— Григхен умерла, — с горечью поведал он, — сердечный приступ.

— Что в доме делают куры?

— Ты не понимаешь, Лэд... Конечно, это непросто принять, но... Григхен, её больше нет, — продолжал Фродесс дрожащим голосом, — пойди попрощайся с ней. Она лежит на заднем дворе.

— А что с наследством?..

— ...Скоро будут похороны, а ведь ты священник, ты... сумеешь подобрать нужные слова, — вымолвил Фродесс, всхлипнул, и ушёл.

— Какого хрена? — обратился я к Снолли.

— Жлика на улице, — резко намекнула она, что не будет разговаривать.

Я вышел во двор и увидел в двадцати шагах Авужлику, стоявшую ко мне спиной. Я подошёл к ней. Она смотрела прямо на курятник и скалилась, как Ефрей Крутезняк, когда река меняла своё течение в противоположную сторону... “Это из-за тебя, падаль!” — кричал он на статую Джейса и плевал ей в лицо, кричал и плевал, кричал и плевал...

— Лэд, почему ты держишься за голову? — повернулась она ко мне.

Я уже и забыл, насколько Авужлика была забавная и в то же время приятная на вид.

— Извини, всё никак не могу забыть пари Ефрея с адептами секты “Иго Господне”.

— Кто-то убил курицу, Лэд, – она бросила взгляд на готовящуюся похоронную процессию у дома.

— Думаю, виноваты адепты.

— Какие адепты? Их в Хигналире нет! — со стремительно нарастающим недоумением повернулась она.

— Сектанты повсюду. Я сам был сектантом.

— Ты никогда не был сектантом! Да что с тобой?

Я осознал, что слегка разнервничался и несу какую-то муру. Нужно было срочно разрядить напряжённую обстановку. Я перекрестился и запел хвалу Господу: “Го-о-о-осподи, помилуй, Го-о-о-о-о-осподи-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и”, что вызвало у Авужлики ещё большее негодование.

— Зачем ты вообще стал священником?! Вместо того, чтобы избавиться от проклятия, ты просто стал верующим. Как низко ты пал! Как?!

— Извини, просто сегодня мне снова приснился дурной сон.

— Неужели языческие боги, про которых ты писал?

— Да, Бог-Прораб, покровитель строительства бетонных и каменных конструкций. Этой ночью он душил меня как шелудивого недоноска.

— Это всё твоя катехизация.

— Нет, я сам виноват, — эхом прошепталось у меня в ушах каждое моё слово из-за недосыпа.

Невольно бросив беглый взгляд в сторону преисподней, я повернулся к Авужлике:

— Ну так что с того, что курица сдохла? Кому достанутся земли?

— Григхен, паршивая недоптица, написала завещание, и теперь владения переходят к её кузине Юзенхен!

— Боже правый, что делать?!

— Не знаю! Юзенхен никто не учил писать. Мы не сможем заставить её подписать бумаги.

— Насколько помню, эта курица была не настолько алчная. Может, не так всё плохо, — рассуждал я, сам особо не веря в это.

Сестра вновь перевела взгляд на куриную обитель.

— Я сожгу этот чёртов курятник. Они потеряют всё, что у них есть, — глаза Авужлики блестели словно гладко отполированные купола. — Сегодня вечером ты выведешь их во двор, скажешь, погулять, а я прокрадусь к их курятнику и подожгу его. Когда они вернутся, они увидят, что потеряли всё, что у них было.

— Я не стану этого делать, ибо сие деяние — грех, а во грехе таится истина... то есть наоборот, — запутался я.

— Тогда сама сделаю это, — сказала она и ушла, усиленно топотя сапогами по земле, наверное, потому что эта земля теперь принадлежала Юзенхен.

Кинув прощальный взгляд в сторону курятника, я поспешил на похороны усопшей Григхен.

Фродесс уже выкопал яму. Все ждали меня. Возле Фродесса стоял Актелл Бурфарвалион — его младший брат, который тоже жил совместно с нашей семьёй. Он был среднего роста, беловолосым и компанейским. Парень выглядел как юноша, и при этом ровно на столько же выглядел как сорокалетний. Снолли вынесла из дома стул и уселась словно на представление.

— Сделай всё как надо, Лэд, — похлопал меня по плечу Фродесс.

— Только не посрами, тяжело благовенный, — издевалась Снолли.

Я встал перед ними и задумался.

— Ну, я считаю, что... хм... что Господь не хотел, чтобы всё закончилось так... А если не хотел, значит, по всей видимости, не видать нам благодати Его... Но а что есть благодать? Когда она наступит? Сколько денег и крови потребуется пожертвовать? Поймите, только когда вы откроетесь перед небесами, чтобы свет Божий мог проникнуть в сердца ваши... и испепелить, ибо все вы здесь — грешники, кои прокляты послушником древней и греховной веры Гъялдером за то, что хозяин владения не заплатил налог в казну секты “Божьей суммы”!

— Опять ты про свои секты, всё было совсем не так, — в очередной раз перебила меня Снолли.

Я продолжил:

— Остаётся пожелать ей здоровья, да душевного покоя. Тело её, словно зерно в веренице мироздания. Вот только оно больше не прорастёт, не-е-ет.

— Что ты несёшь, безумец? — возмутилась Снолли.