Читаем Хазарянка онлайн бесплатно

Музе моей Нине

…В самом искреннем удовлетворении собой, а отчасти и упоении, Молчан возвращался с медовой ярмарки – первой из трех ежегодных в Земле вятичей. Главная из них приходилась на третий месяц лета – в день, еже пчелы прекращали переносить медовый взяток с цветов. А завершался лишь первый.

Должно заметить, что у нашего героя были все основания для мысленного самолюбования: от выведывания у Добролюба, помогавшего торговать медом своему старшему брату – бортнику изрядного умения, он получил намного боле, нежели надеялся.

Ведь столь поведал ему сей, чья повозка первой подъехала к ограбленному обозу с мертвяками по обе стороны – из оборонявшихся и нападавших, что можно было сразу же объявлять в розыск и лиходея Шестака, и начальствующего над тем.

Тем паче, приметы Жихоря, прозываемого и Берсенем, а вечор выяснилось: и Гамаюном, были Молчану ведомы, едва ль ни наизусть.

Что располагал он прежде? Тем, что без утайки доложил на допросе донельзя струхнувший покойный Цукан – со ссылкой на Балована, земляка брата-шесть и брата-осьмь, из разговора того с Осьмым, а и сей – уж мертвяк.

Совокупно, выходило изрядно!

Лиходей Шестак носит на челе обширный шрам. Владеет личной собственностью: кузней с тремя мастерами и справным домом – с баней и малой конюшней. Держит место в торговом ряду, где продают гусей и уток, а стало быть, скорее всего, разводит их. Увлекается шалавами – бывает, что и по трое возит их на своей двуконной повозке, на радость городищенским обывателям особливо предпочитая Желану и Зорицу. Катает гулявых и на своей лодке,

Строго бая, с подобным набором сведений можно было вполне обойтись и без сведений от Борзяты, посланного на брега Клязьмы для розыска родичей Шестака и брата того Осьмого. Заодно и выведать его нонешнее прозвание. Ведь не было сомнений в том, что сей убивец в прошлом переменил и имя! Однако в многоходовой комбинации, задуманной нашим героем, было решительно невозможно обойтись от Борзяты! – равно и дойти до Твердилы.

Был и еще повод возрадоваться: означенный шрам приключился от раны, нанесенной Шестаку при том налете у волока на Ламе, и место его не оставляло отныне секрета. «Непременно пригодится сие!» – прикинул Молчан. И не ошибся он…

Ибо поведал Добролюб: услышав стон из придорожных кустов, приблизившись и увидев раненого, он и товарищ его подумали, что сей – из пострадавших обозных. А сразу и выяснилось: издыхает один из злодеев. Пред кончиной своей он пребывал в озлоблении на собратьев по разбойному промыслу, а именно: на главаря, прозванием, помнится, Гамаюн и его пособника, прозванием…

Тут затруднился Добролюб, лишь то поведав, что позабытое им прозвание напоминало некое число. «Не Шестак ли?» – резво вопросил-подсказал Молчан.

И оказалось: пособник и точно прозывался Шестаком, а до оного налета издыхавший полагал его своим другом. Даже успел перевязать свежую рану на челе того, а дале – сам рухнул от дубины одного из обозных. А не дождался он подмоги! Понеже, едва в себя пришел, увидел над собой того Шестака с кистенем, высказавшего: «Не серчай, а приказано мне Гамаюном. Не могу ослушаться!». Вслед, став для удобства на колено, хватил его кистенем…

Тут Молчан прервал вспоминания об исповедальных признаниях отходившего, воспроизведенных Добролюбом, ведь окончательно утвердился он: по возвращении будет чем поторговаться с Твердилой, начальствующим над внутренним сыском Земли вятичей!

Хотя, рассудил Молчан, и тот не похвалит вслух.

«Точно не воздаст! – подумал он с огорчением. – Ведь все – таковы. Сколь ни геройствуй, никто не воздаст полной мерой! Лишь сам – себе…

Елико лет с Доброгневой, а часто ли одобряла мя на людях, и даже наедине? За любое лето, кое проводил в ловитвах, возвращаясь со знатной добычей, выходило не боле, чем перстов на одной руце. А на укор за то, вечно возражала, что хвалит в душе, а вслух – остерегается, дабы не возгордился он.

Никому не нужны похвалы, кои токмо в душе, а не снаружи! Вот попреки – тем бы и точно лучше оставаться в душе ея, не изрыгаясь на мужа.

А Чичак – никогда не забуду то, щедро нахваливала вслух мои ловитвенные подвиги, да и любовность ярую…».

Не утаим, что Молчан являлся, в своей экстравертной сущности, тщеславным лицедеем-премьером, мнившим себя токмо на первых ролях и обожавшим бурное одобрение. А за отсутствием оваций вынужденно довольствовался внутренними аплодисментами самому себе, укрепляясь в мизантропических убеждениях и констатируя явное несовершенство тех, коим, в силу природной ущербности человечьего рода, не дано оценить его таланты во всей безмерности их.

Тут объявился внутренний глас. И встрял:

– Сия, якобы щедрая, отнюдь не бочонок меда, в подобие того, что везешь на угощение домашним!

Не впадай в заблуждение! Намедни выведывал я у присного знакомца в астрале, а он надзирает над некоей страной, южной, и его подчиненные ведают о всех тамошних и прибывших.

Он запросил, и ему доложили. А третьего дня наново вошел я в телепатический контакт с ним, все и растолковал мне.

– Не ведаю, о чем ты, а загодя усомнюсь! Подозреваю: прощелыга сей! – буркнул, якобы из зловредности Молчан, не терпевший, егда непрошено вторгаются в течение его раздумий.

На сей же раз, мигом сообразив, о ком пойдет речь, сознательно решил разозлить своего астрального попечителя в надежде, что оный проговорится в раздражении…

– Прощелыга?! – да знал бы ты, невежда, о ком дерзишь! – вскипел внутренний глас. – Под ним одних исполнителей в низших чинах боле, чем лягушек в ближнем пруду!

Свою канцелярию имеет! Крутой стал шишкой! А во времена оны мы начинали астральную службу на пару: я был в ней старшим.

И всего-то чрез три столетия нам доверили исполнять две должности из важнейших! Дело было в Египте – при фараонах. Я пребывал там ангелом-хранителем главного жреца бога Пта в Мемфисе – резиденции Тутанхамона.

Добавлю: тот, коего египтяне полагали сим Пта, вел спецкурс земных заблуждений и мистических практик в Высшей школе астральных наук, куда я попал, пройдя суровый конкурсный отбор, ведь половина из поступавших относились к блатным сынкам больших тять.

А напарник мой был поставлен к главному брадобрею Тутанхамона, ответственным за полное бритье, включая и тулово.

И не приглянулся нам сей фараон, инфантильный! Ему уж седьмьнадесять было, а разумом не тянул и на десять. Да и наши начальствующие перестали его одобрять. И решили мы переменить власть в Египте! Потеряв двоих первенцев, Тутанхамон зело облегчил нам исполнение задуманного. Понеже становилась возможной вакансия на его место, вслед за упокоением оного – к примеру, из-за добавки яда с отсроченным действием в благовония инде в крем для бритья.

Уже и подобрали мы достойного кандидата – командующего ограниченным контингентом в Сирии. Оставалось лишь согласовать с вышестоящими. Да тут подгадил подлый конкурент! – полно таковых среди прикомандированных из астрала.

Ведь и он, пребывая в должности ангела-хранителя предводителя фараоновой охоты, нацелился посадить на трон своего кандидата – старшего родича Тутанхамона, именем Эйе. И изловчился всего за четыре таланта серебра, весящих девять пудов, подбить главного возничего фараона резко остановить колесницу, летевшую в ловитвенной погоне.

Беспечный же Тутанхамон не был пристегнут ремнем безопасности. И сверзился, поломав ноги, отчего, погодя, и опочил!

Сице все наши совокупные труды пошли насмарку, ведь опоздали мы, и восторжествовал тот мерзопакостный, дале резко скакнувший по карьерной лестнице, доколе я не сбросил его с нее, рухнув, увы, и сам…

А не поленился я вспомнить об означенном знакомце, и обратился за ценными сведениями, ради тя, скудоумца! Ведь пребывая неустанным твоим попечителем, вынужденно неразлучным с тобой, не манкирую служебным долгом и не уклоняюсь от надлежащих обязанностей, предписанных свыше.

– А рази ж я уклонялся?! – выразил Молчан несогласие.

– Еще сколь! – Вспомни хотя бы Киев и мое содействие. Аще б не я… Беспамятен ты и неблагодарен!

К тому ж и дураковат. Разумный никогда не стал бы оказывать содействие той, что бесполезна и отвлекает от главных дел.

– Ты о ком? – изобразил непонимание Молчан.

– Сам преотлично ведаешь, разыгрывая предо мной простачка. А не тебе, земному, провести мя, астрального! Постыдился бы, фальшивец! – неподдельно, судя по интонации, возмутился внутренний глас, не чуждый, впрочем, и лицемерия. – Выскажу впрямую, не прибегая к намекам, коих ты, пень, дремучий, никогда и не постигнешь.

Попусту намылился выручать тмутараканскую зазнобу!

Ежели спасать всех твоих былых, включая и сущих вертихвосток, вкупе с разнузданными гулявыми, не останется у тя и сил на иное. А их копить надобно! Ведь намечен ты к подвигу, что переменит всю будущность твоей Земли на многие века.

И войди-таки в здравое рассуждение! Любишь ли ты ту Чичак? Отнюдь! – даже вспомнил о ней с чужой подсказки.

Тосковал ли ты все единадесять лет, прошедших с вашего последнего свидания? Смешно и баять! Тосковала ли она о тебе? Не поверю! И солидарен с тем, кто недавно покинул земной мира не без твоей коварной подмоги – не укоряю, заметь, а лишь удостоверяю данность. Что высказал он, улещивая тя отбыть в Сувар? Приведу слово в слово.

«Ей же ребенка хотелось, ведь не один год состояла в брачном сожительстве, а нет никого! Тут вдруг надолго отъехал муж, явно бесплодный и зело старше годами. Вот и рискнула она…А остановила выбор на тебе, лишь оттого, что не местный ты, и невелик риск огласки. Еще и скоропалительный – поманили, и рад! Вслед ловко подгадала сроки, примерно ведая о времени возвращения мужа. И не было у вас великой любви – одна пылкость!».

Видел ли ты дщерь свою? – а Ясна и точно от тебя. Не зрел даже и одним оком! А доселе у тя оба! – ведь еще не вышибли их за безрассудную лихость. Сокрушаешься ли ноне, что в разлуке вы? Ничуть!

Просыпается ли она – с криком, и вся в слезинках: «Тятя, тятя, где же ты?! Почто я разлучна с тобой?!». Да Ясна и не подозревает, кто ее истинный отец! Ибо полагает таковым того обманутого ее матерью мужа, что помер пять лет тому от избыточного ожирения. Лишь о нем и горюет, понеже ласковым был и заботливым.

А печалится ли твоя, будто бы, Чичак? Уверен ли ты, что, овдовев, она приступила к денному и нощному говению, соблюдая себя в память о тебе? Нечего ответить? Верно молчишь!

Не возвожу на нее хулы, бо жонкам – тем паче, вдовым, не в укор слабина. Однако обязан огласить: не говела! Причем, не один сезон кряду! Нашелся в Тмутаракани хват, коему даже ты не ровня. Тем паче, и днесь хороша она!

И не спрашивай, где пребывает ноне вместе со дщерью. Понапрасну мылился ты, дабы сболтнул я лишнее. Не дано тебе супротив мя! Не обломлялось ране, не обломилось днесь, не обломится и впредь!

Ни за что ни стану отвлекать тя от изготовления к назначенному подвигу! А он случится не ране, чем поседеешь весь, и утратишь по возрасту зубы, опричь двух с половинкой. Надейся, и дожидайся оного! Счастливец ты…

На том внутренний глас и пресекся, осквернив, сколь мог, лучшие чувства своего подопечного, избранного астралом для великого подвига, аще не угодит на тернистом своем пути на что-нибудь чреватое, успев лишь вскричать напоследок – пред роковым падением: «Черт побери!», либо сверзится, уподобляясь тому Тутанхамону.

Хотя и то верно: пережив сердечно-душевное потрясение вслед за уведомлением о Чичак и своей новоявленной дщери от Будимира-Евпатия, известного начальствующим внешнего сыска Секретной службы и под пятью иными прозваниями, Молчан не испытывал впредь подобного стресса. И определил: «Достигну их, и выручу! А вслед – возможно всякое. Однако не уступлю соблазну, аще подступит он! Лишь чуть прикоснусь к Чичак, обнимая при встрече. И поцелую – чисто по знакомству. Да накатит в тот миг стойкость духа и откатит стойкость плоти греховного свойства! Остаюсь в надежде, отгоняя сомнения… Дале возвернусь к Доброгневе. Семья – всего превыше!».

Касаемо же лучших чувств, оскверненных, Молчана наособицу покоробило, что незваный критикан ловчился разжечь в нем неприязнь к хазарянке за половую активность оной вдовицы. Ибо при всех щербинках в его сущности не водились за ним частнособственнические инстинкты, присущие завзятым ревнивцам. И на месте Отелло, поверив в неверность Дездемоны, ограничился бы оплеухой по касательной и ненормативной укоризной.

Не отказывая себе в утолении соблазнов (особливо в лета, предшествующие зрелым, ведь тот, кто не озоровал во младости, никогда и млад не был!), не впадал он в ханжество к иным из обоих полов. И не представляло то тайну для внутреннего гласа!

«Не гож сей попечитель! – вынес вердикт наш герой, нисколько не сомневаясь, что явно цепляет оным своего многолетнего оппонента, неустанно фиксировавшего каждое его действо, каждое слово и каждый чих, дабы, погодя, предъявить ему за них, укоряя и надсмехаясь. – Подстрекает на новые подвиги, а сам будто не ведает: никому не распалить то, чего и в помине нет! А и прав Будимир, упокоенный под прозванием Вяхорь: не было у мя великой любви к Чичак – одна пылкость… Ведь живая она! – не укорю. И даже не стану предполагать, что все прошедшие лета постились плотью в память обо мне Гульфия в Биляре, Бежана в Киеве, Анисья во Вшиже, Миловзора в Воробеине и Зарина в Болдыже.

Попрекну лишь Будиславу из града Обловь! Ведь единовременно предавалась она дневным утехам с Жеглом из местных. Втайне от мя, торгового гостя в надлежащем обличье, коего величала ночной порой – уж без добрых одежд и сапог, ясным соколом!

Будь тот Жегло могутным и величавым, аки я, не усмотрел бы обиды. А сей – заморыш, и ходил в рванье, лапотник с кривым носом! Переменила ясного сокола с перьями – одно к одному, на ощипанного кочета с перешибленным клювом! Вспоминать, и то противно….

Вот о Чичак – точно приятно! Где она днесь? В каковой из стран, южных? Держит ли мя в сердце, хотя б временами?».

Временами – да! Однако лишь невольно. Аще приходила в любование безмерно любимой дщерью своей с верными приметами родного отца ея – голубыми очами, носиком с малой горбинкой и пушистыми ресницами, долгими и густыми…

II

Начальствующий над Борзятой Твердило ведал внутренним сыском, состоявшим в непрерывной конкуренции с внешним – особливо за внеплановые субсидии и преференции от Высшего совета старейшин Земли вятичей и рычаги реального влияния на оный. Понятно, что при достижении той благородной цели у внешнего сыска имелись куда большие возможности. Ведь там – происки супротив внешних ворогов, тайные операции в ближнем и дальнем зарубежье, диверсии на чужеземных объектах, равно и воровство оттуда.

Скрытные выслеживания, скрытные выведывания, скрытные покушения, аморальные подвиги и имморальные злодейства… Романтика! – о коей грезили в юности даже многие из членов Высшего совета, являясь ноне, при случавшихся пробуждениях от летаргической деменции, суровыми прагматиками.