Читаем Харьковский дворик онлайн бесплатно

Дворянка Анна Ивановна Дракина владела в Харькове небольшим земельным участком на подоле реки Харьков. Он располагался между двумя параллельными улицами — Соляниковской и Кузнечной. В свою очередь, Соляниковская тянулась вдоль реки Харьков и была расположена ближе к ней. Параллельно этим улицам располагалась и улица Рыбная (с самого начала ее именовали Сенная, потом им. Берия и Кооперативная). Вообще, этот район города Харькова был очень интересен с исторической точки зрения.

Улица Рыбная, или Кооперативная, одним концом упиралась в Рыбный базар (после войны рынок был закрыт), а противоположным концом выходила к Харьковскому мосту, где плавно переходила в Московский проспект, который упирался в Конный рынок за рекой, и так далее. Все эти улицы были связаны между собой тем, что через Харьков шел чумацкий шлях (тракт), который связывал юг России и Украины и Крым с Москвой. Название улиц говорит об их исторической роли. По Рыбной шло двухстороннее движение рыбных и соляных возов, подвод. На улице Кузнечной, как говорит историческая справка, когда-то стояло 100 кузниц. На Лопатинской были скобяные склады. На Соляниковской улице и в одноименном переулке стояли склады соли. В Троицком переулке — Троицкая церковь. Подольская улица и одноименный переулок — это и есть сам подол — низкий берег реки Харьков. И так далее.

Вот в таком историко-хозяйственном месте и располагалась усадьба, или постоялый двор, А.И. Дракиной. Этот дом стал и моим родным домом.

Но когда-то Анна Ивановна была Анечкой, Аннушкой — просто девочкой, девушкой… Если А.И. Дракина умерла в своем доме от голода летом 1942 года (она была уже совершенно одинока, и кончина ее была ужасна — она была вся сплошь во вшах, и ее никто не хотел обряжать: люди боялись подойти и заразиться — а вдруг она тифозная? Как и кто ее все же хоронил, я не знаю), ста лет от роду, тогда год ее рождения примерно 1840-й. Кто были ее родители, родственники, и где они, — мы теперь вряд ли узнаем. Единственные ее соседи — очень интеллигентная семья: муж, жена и дочь, как только началась война, сразу эвакуировались. Кажется, они были поляки. Я только раз бывала у них в гостях, и то только потому, что эта женщина зазвала меня к себе в квартиру, познакомила со своей дочерью и дала поиграть куклой с закрывающимися глазами — это была кукла с меня ростом, а мне тогда было пять или шесть лет; дочь ее была чуть постарше. Почему она зазвала меня к себе в тот единственный раз, мне осталось непонятно. Но она тогда задавала мне много вопросов. Каких — я не запомнила.

Дело в том, что мама не разрешала мне ходить в гости по соседям: она подрабатывала, к нашим скудным финансам, шитьем на дому и потому боялась фининспекторов. Наши ближайшие соседи Маньшины и так дважды подсылали инспекторов к нам, и у нас описывали и машину швейную, и мебель. Как уж мама выкручивалась, я не знаю, — была мала, а мама никогда с нами, уже и совсем взрослыми дочерьми, не делилась ни бедами, ни радостями. А жаль, ведь мы бы лучше могли понимать маму, особенно ее истерические срывы, когда она иногда даже била нас, девочек.

Мне всегда были интересны А.И. Дракина и ее судьба. Если бы заглянуть в архивы!.. Какая жалость, что я уже в преклонном возрасте сообразила: об А.И. Дракиной я могла бы многое узнать от мамы. Ведь мама знала хозяйку дома с давних пор, — с тех, когда сама еще была девочкой, и очень хорошо знала. Отец мамы Аким Васильевич Арнаутов (мой дед) в 1910 году арендовал целиком первый этаж хозяйственного дома этой усадьбы, который выходил фасадом на улицу Кузнечную.

Уже по рассказам и по памяти, мне хотелось бы восстановить, кто жил в усадьбе домовладелицы до революции 1917 года, в годы Гражданской войны, в годы моего детства — до 1941 года и в годы Великой Отечественной войны.

В доме, который выходил главным фасадом на улицу Соляниковскую, жила сама владелица особняка — А.И. Дракина. Главный дом был двухэтажный, с высокими оконными проемами в обоих этажах, во втором этаже — 14 окон. Хозяйка занимала весь второй этаж главного дома, а на первом жили прислуга, горничные, конюхи, кучера, дворецкий и привратник главного въезда. В первом этаже был парадный вход с красивым навесом, а парадный въезд во двор — арочный, высокий — был устроен посреди дома. Проезды во двор особняка закрывались воротами с двумя деревянными массивными створками. Подворотня под воротами закладывалась массивной, толстой и длинной доской во всю ширину ворот — для того, чтобы во двор не могли пролезть бродячие собаки, кошки и бродяги. Дом (постоялый двор) походил на крепость. В воротах главного въезда, в одной из створок, была калитка. Под домами находились подвалы — очень просторные. Во все времена они закрывались на замок.

Незадолго до Великой Отечественной войны, помню, во двор осенью заезжали подводы: сначала — груженные помидорами и огурцами, потом — яблоками, капустой, а потом — арбузами, бочками с солеными огурцами и помидорами. В это время вся детвора наших домов объедалась овощами и фруктами. Порой от немытых фруктов начинали болеть животики… А во времена А.И. Дракиной эти подвалы хранили запасы от урожая до урожая.

В маленькой усадьбе имелась конюшня и каретная. В хозяйственном доме жили привратник хозяйственного въезда во двор с Кузнечной улицы, повара и прочая прислуга. В другом двухэтажном доме останавливались гости (постояльцы) и родственники. В усадьбе были сараи для дров, для различной хозяйственной утвари, сенные сараи.

Все помещения дома отапливались печами-голландками. Позже там появились небольшие печечки для приготовления пищи, устроенные уже новыми жильцами.

Дом имел водопровод и канализацию. Водонапорная башня стояла тут же, в ней было два этажа. На втором этаже размещались две уборные с умывальниками тех времен. Вода — только холодная. Для прислуги, кухонных работников, прачек, истопников вода была проведена в общие кухни, а вот стоки и кухонные помои сливались в общую уборную в средней части двора, ближе к хозяйственным службам. Для конюшни и прочих дворовых нужд во дворе был устроен водоразборный кран — он выходил наружу под окошком водомерной. Там же, рядом, находилась общая уборная. В советское время старый водопровод сохранился в доме только в трех местах.

За водоразборной башней с санузлами был черный ход на второй этаж хозяйского дома, а у самой стены — ход в подвал. Как я помню, сразу за его дверью был квадратный тамбур, очень темный, а по стенам тянулись трубы. Дальше, впереди, была дверь с ветхой дерматиновой обшивкой — вата зияла из дыр. Эта дверь вела в жилую комнату. В комнате в мое время жили две женщины: одна преклонного возраста, а другая старуха — дочь и мать. Очень похожие: маленькие, сухонькие, смуглые; волосы иссиня-черные; очень молчаливые. Они редко выходили во двор. Знала я о них совсем немного, ведь детство не интересуется старостью. Они приходились какой-то родней соседским ребятам Илюшке и Вовке Мордхалям, их фамилия тоже была Мордхаль. Но кто-то говорил, что раньше в этом помещении была прачечная. В комнате, как и в тамбуре, по стенам шло множество труб. В гостях у старушек я была всего один раз, и мне запомнился тяжелый, сыровато-затхлый воздух, несмотря на то, что день был летний — сухой и солнечный. Окно — небольшое, квадратное — располагалось под самым потолком. Свет и свежий воздух не могли попасть в этот подвал.

Перед окном была яма, размером в ширину окна и глубиной такая же. Яма была прикрыта решеткой, чтоб кто-нибудь не провалился в нее и не сломал ногу; от дождя яму сверху защищал металлический козырек, а снизу — небольшой бордюрчик. Старинные особняки с такими подвальными окнами еще встречаются в Харькове.

Этот уголок нашего двора я знала очень мало, мне не приходилось часто бывать там, да и мы, дети, побаивались этого подвала и этих молчаливых старушек. Хотя в подсознании где-то вставал вопрос: «Почему они так одиноки? Почему они живут в таком подвале, когда почти все евреи давно выбрались из подвалов и переселились в лучшее жилье — в конфискованные революцией у владельцев дома или в пустующие дома бежавших за границу? Почему?» Никому не задавала я таких вопросов, потому что была занята своей детской жизнью. Но таких любопытных уголков и обитателей в нашем дворе было немало.

Яркий день. Солнце. Мама шинкует овощи для борща, дробно стуча ножом по доске. Я очень люблю свеклу. Протягиваю руку, чтобы взять кусочек, и мои пальцы чуть не попадают под нож. Мама вскрикивает и больно бьет меня по голове. Мне два года.

Зима 1929–1930 годов. В кухне очень просторно, холодно, тускло светит «лампочка Ильича». Взрослые ссорятся. Шум. У нас дядя Миша — мамин брат, он младше ее. Он зол на маму, бурно защищает моего папу.

Дядя Миша приехал откуда-то издалека. Он летчик. Весь в кожаной одежде. Сбоку видна кобура с револьвером (наганом?). Вдруг ссора принимает ужасный, грозный накал. Вбегают тетя Женя (мамина младшая сестра) с дядей Петей — ее мужем. Дядя Миша выхватывает из кобуры пистолет: «Я ее убью!» — кричит он и стреляет в маму. Но в этот миг дядя Петя толкает его под локоть, и пуля летит мимо маминой головы, в стену, попадает рядом с выключателем. Дядя Миша поворачивается, идет к выходу. «Тебе я этого не прощу», — говорит он маме и уходит. И только не то в 1939, не то в 1940 году он появился у нас дома на полчаса, уже в чине капитана. Он так никогда и не простил маму за ее отношения с моим отцом.

Отец дважды пытался свести счеты с жизнью — повеситься. Но каждый раз его спасал дядя Петя. Видно, ссора тогда и была по этому поводу. А в третий раз (летом 1930 г.) дядя Петя опоздал. Отец ушел навсегда.

Перед смертью отец написал дяде Пете письмо, чтобы он забрал меня у мамы, что мне будет плохо с ней. Просил его удочерить меня. Дядя Петя этого не сделал. Письма он отдал маме. Они пролежали в комоде до 2 октября 1944 года — до ареста мамы. Когда маму уводили, письма отдали мне. Я их вернула маме уже в 1952 году.

Жизнь с мамой была не сладкой. Еще маленькую она попрекала меня куском хлеба. Била часто по голове. Проклинала: «Отец сдох, оставил тебя, сдохла бы и ты, когда болела скарлатиной, — лучше было бы и тебе, и мне».

На дворе 1930-й год. Мне четвертый год. Заканчивается холодная осень, наступает зима. Ох и холодно же дома! Мама топит печку только на ночь, чтобы сварить ужин и мне — на завтра — перловую или пшенную кашу.

Разговаривая со знакомыми, она горюет, что не может купить хорошего угля-антрацита: он дорогой, а денег у нее мало. И дров на растопку осталось мало — «как кот наплакал». А зима вся еще впереди.

Чай или желудевый кофе мама греет на примусе. Вы знаете, что за штука — примус? Не знаете? А я знаю! Интересный предмет: шумный очень и обжечься можно очень сильно. Я от него стараюсь держаться подальше. Не люблю я примус за его шумность.

Мама, посоветовавшись с тетей Женей и дядей Петей, решила: нужно в проходную нашу комнату пустить на временное житье-бытье квартирантов. Но кого? Семью — это сложно, так как удобства мизерные… И знакомые мамины, подружки, нашли выход. Нашли молодого мужчину — это был курсант Харьковского училища красных командиров. Он, кроме платы за комнату, которую вносил, имел еще талоны на уголь и дрова (у училища не было общежития). Мама согласилась.

И вот у нас поселился дядя Федя — так я его звала. А мама — «Федя», «вы» и так далее.

У нас стало тепло. Посреди комнаты-кухни с никогда не топившейся русской печью, ближе к угловым окнам, установили пружинный матрас на деревянной раме с ножками. Дядя Федя принес фанерный чемодан, где и было все его «богатство» — так он сказал. Принес красноармейское постельное белье, а кое-что дала ему мама.

Дядя Федя был веселым и улыбчивым. Одевался он по-военному: гимнастерка, галифе и сапоги. Хотя я и была мала, а углядела, что у него есть белая нижняя рубашка, есть майки — голубая и белая. На улицу он выходил в шинели и военной фуражке с красной звездочкой.

Вставал он очень рано, делал зарядку, умывался по пояс над большим эмалированным тазом холодной водой из-под медного рукомойника, и потом, слив грязную воду в ведро, выносил ее в дворовую уборную. Умывшись, он что-нибудь перекусывал — как говорил, «на скорую руку», и чистил зубы.

С вечера дядя Федя заботился о топливе для печки: сам рубил дрова и надирал щепок на растопку, набирал в кладовой на нашей галерее уголь в ведро. Если блестящие глыбы угля-антрацита были большие, он сам их раскалывал. Мама в ту пору о топливе не заботилась.

Сапоги у дяди Феди блестели и сильно пахли сапожной ваксой. От него и его сапог пахло, как от моего папы. Папа тоже носил сапоги. Только у дяди Феди были тяжелые, грубые — кирзовые, а у папы были тоненькие, легкие — «шевровые», как говорили.

Дядя Федя мне пел песенки, часто разговаривал со мной, смешил. Так часто, играя с ним, я и засыпала рядом.

Мы подружились. Мне было с ним хорошо, весело и спокойно. При нем я не боялась никого и ничего, даже темноты.

Глаза у него были светлые, веселые, и волосы тоже светлые. Он совершенно не походил на моего папу: папа был высокий, стройный, волосы вьющиеся, русые, глаза черные, а дядя Федя был среднего роста, фигура плотная; слышала, как о нем говорили соседушки: «Мужик». Ну и что, что мужик?! А мне было с ним хорошо, уютно и тепло дома.

Но вдруг весь мой праздник закончился.

Прожил дядя Федя у нас только два или три месяца. Мама отказала ему от квартиры. Хоть я и мала была, а поняла причину отказа: слышала, как дядя Федя предложил маме выйти за него замуж, говорил, что нам с ним будет хорошо. Мама сразу и сказала: «Нет!». И через три дня дядя Федя перебрался на другую квартиру. Виделась ли мама с ним еще где-нибудь тогда, я не знаю, а я — нет.

Пробежали годы. Мама вышла замуж за Николая Николаевича Освятинского. Высокий, стройный, глаза карие, нос чуть вздернут, губы тонкие, брюнет. Молчалив.

У меня уже есть сестренка и братишка. И мама уже с ним в разводе.

Лето 1938 года.

Мне — одиннадцать, Илуньке (Иле, Людмиле) — четыре года, Алику (Александру) — три. Мы на нашей веранде играем и качаемся на качелях. Веранда особая: она на две ступени ниже уровня двора. Дом стоит на крутом взгорке: на улице — вход в квартиру Маньшиных, он, наоборот, на две ступени выше уровня земли.