Читаем Хамсин онлайн бесплатно

Евреи всего мира молятся в сторону Израиля,

Евреи Израиля молятся в сторону Иерусалима,

Евреи Иерусалима молятся в сторону Стены Плача.

Еврейская легенда

Boeing 737 сделал широкий разворот над Тель-Авивом. Он так наклонил свое правое крыло, что, казалось, еще секунда – и пассажиры выпадут на каменистую израильскую землю. На невысокие желтоцветные дома, обложенные облицовочным тычковым кирпичом с оттенками старого золота, кукурузы и шафрана. С белыми водонагревательными бочками на крышах еврейских домов и черными, наполненными отстоявшейся дождевой водой, в арабских кварталах.

От резкого перепада давления появился страх, что голова взорвется раньше, чем выйдет шасси. Уши заложило с невероятной силой, и резкая боль прошла по всем меридианам от макушки до подбородка. Неприятные ощущения исчезли так же быстро, как и появились – самолет плюхнулся на теплую землю и покатился по бетонке, вызвав бурные аплодисменты.

Стрелки часов застыли на отметке 13:05. Лада сняла замшевые сапоги и облачилась в босоножки с ярким цветком на лаковом ремешке. От жары по спине побежали ручейки пота, и она сняла синюю шерстяную кофту, любовно связанную мамой. Лебедев еще по дороге в аэропорт обул сандалии на босу ногу, и когда подходил к трапу, ступая своими кривыми пальцами прямо в кашеообразный снег, кажется, ничего не чувствовал.

Они долго шли по узкому зеленому коридору, утепленному концентрированным солнцем. Слева за прозрачным стеклом просматривался огромный холл с фонтанами, Duty Free и множеством кафе. В них заранее уставшие пассажиры поглощали кошерную еду, приготовленную по строгим иудейским законам, и ждали свои самолеты. Ждали свой взлет в высокое бесцветное небо без особых точек опоры, разметок и дорожных знаков. Среди них находились мученики, не желающие куда-либо лететь и делающие это через силу.

Пальцы, освобожденные из плена тесной обуви, свободно дышали и игриво шевелились, пока не уперлись в кабинку паспортного контроля. Молодой пограничник посмотрел на нее с необъяснимой злостью, будто женщина уже нарушила все заповеди и законы, а потом нехотя поставил штамп. Лада постоянно оглядывалась на Димку. Муж выглядел уставшим и измученным. С красными белками вокруг карих зрачков, словно годами не отползал от компьютера. Но она-то знала, что он просто разучился спать. Которую ночь ходит по квартире, подолгу смотрит на часы и пьет кофе ведрами. Впервые в жизни ее мужчина выглядел старше своего возраста и ниже ростом.

– Дим, а может, у нас все получится?

– Ладушка, я буду очень стараться…

Дорога от аэропорта Бен-Гурион к Тель-Авиву была гладкой, как только что отутюженное постельное белье. С двух сторон тянулись заросли бугенвиллей, мандариновые сады и акации с цветами, напоминающими лесные колокольчики. Пространство, благодаря зеркальному небу и видимому, цвета сыворотки, воздуху, казалось безразмерным и эластичным. Через воздушные коридоры этой страны проходили маршруты более пятисот миллионов перелетных птиц. Лада взглянула в самую высь и неожиданно вспомнила давний сон. Пару лет назад под самое утро явилось видение о желтом песчаном городе, поднявшемся во весь рост песке, пересоленном чьей-то щедрой рукой, море и некоем чуде. Тысячи божьих коровок по имени Моисея облепили все тело и щекотали то грудь, то плечи, то живот. Она тогда проснулась со слезами на глазах и долго повторяла единственно верное слово: «Аминь».

В такси звучала песня Нино Катамадзе. Поэтический псалом женщины, отпустившей своего мужчину в иной мир и теперь имеющей возможность выхода на связь только при погружении в глубокий транс или искреннюю молитву. От неизбежности и обреченности происходящего у Лады на треть секунды остановилось сердце. Она с болью посмотрела на любимого, на его поседевшие виски, тонкие узорные морщинки вокруг рта и, сжав теплую ладонь, прошептала:

– Я люблю тебя.

У него сузились зрачки и запеклись в ранки с изначально засохшими краями. Лебедев нежно взглянул на жену и пощекотал своим дыханием ее шею. Она оделась в его нежность, как в бирюзовое шифоновое платье, и запахло вечным Средиземным морем…

Лебедев и Лада приехали в один из первых городов Палестины под названием Ришон-ле-Цион. В город, основанный на голых песках выходцами из России. На землю, выкупленную бароном Ротшильдом у турок и превратившуюся в огромный оазис. В этом месте Бог упорно защищал бедняков от грехов дорогостоящих, давал всем женщинам дюжину детей и берег верующих от наглой смерти. Местный народ отличался чувством юмора и вечной молодостью. Средний возраст жителей составлял всего тридцать три года.

Город начался с рослых пальм «с ногами от ушей» и заборов, заплетенных плюмерией и пассифлорой. Вдоль обочины цвел красный и желтый люпин. По земле тянулись трубочки с вторичной водой для полива цветов. Завораживали аккуратные дороги с идеальной разметкой и девушки в военной форме с автоматами Galil, в прикладах которых спрятан ключ для откупоривания пивных бутылок. Белые высотки, белые автомобили, белые искусно согнутые фонари.

Они остановились на улице Hannah U-Michael Levin в лимонном доме с волнистыми балконами. У въезда в подземный паркинг густо разрослась желтая текома с цветами, напоминающими пышные рюши на нижних юбках. Лада потрогала ее тычинки, и по телу разлилось предчувствие секса, словно глотнула некий эротический эликсир.

В квартире на девятом этаже проживал их общий друг, только вчера уехавший по делам на север Израиля. Туда, где до сих пор росли масленичные деревья в возрасте двух тысяч лет. В комнатах царил минимализм: без ажурных свечей, декоративных рамок и японских кукол. На полу блестела молочная, охлаждающая стопы плитка, посреди холла маячил черный пятиугольный стол с непроглаженной персиковой скатертью и стулья с очень ровными глянцевыми спинками. В них, как в зеркалах, отражались кожаный диван с тугими подушками, телевизор на потолочном кронштейне и журнальный столик на тонкой непрактичной ноге.

В спальне на самом видном месте красовалась огромная стеклянная ваза в виде аптекарской колбы, полная роз морковного цвета двух сортов: «Муви Стар» и «Пасадена». Рядом с вазой лежала записка: «Лебедев, ревнуй! Мне все еще очень нравится твоя жена». Лебедев повертел записку в руках, ухмыльнулся, а потом скомкал и выбросил в мусорное ведро.

Пока Дима возил по гардеробу чемодан, Лада прошлась по кухне, выдвигая все ящики подряд. На верхней полке – квадратные белые тарелки, чуть ниже справа – вилки и ножи с малахитовыми хвостиками и много упаковок чая Greenfield с медом и облепихой. Громко урчал широкий холодильник, словно маялся пустым животом. Он не просто охлаждал. Он намертво примораживал все, что в него попадало. В этом шкафу в любое время года можно было обнаружить виски в толстой грубоватой бутылке и нескончаемые запасы кубичного льда.

В углу скучала допотопная соковыжималка с длинной ручкой, как у механической мясорубки, и нежно пахло из начатой бутылки Fairy шелком и орхидеей. Столешницу украшал маленький топиарий с чесночными головками. Это был подарок Лады тысячу лет назад. Еще с тех времен, когда они учились в одном институте, были неприлично молоды и не ведали ни одного оттенка беды.

Женщина внимательно рассматривала белые ровные стены и видела не просто качественную штукатурку, а историю жизни обитающего здесь человека. Зачиталась ею, не отрывая взгляд от мелких деталей в виде стопки старых книг, коллекции пластинок и одинокой фотографии в углу. Поймала себя на мысли, что очень приятно находиться в этом доме. Чувствовать его крепкую спину. Даже на секунду поверила, что это место их исцелит.

Вдруг стало волнительно волосам, и она ощутила Димкину руку у себя на макушке. Он стоял за спиной и перебирал в руках объемные локоны. Потом, будто нехотя, погладил шею, место за ушком, спустился к груди, не касаясь соска, и опять вернулся к волосам. Сосок лез из орбит, чтобы самостоятельно достать его пальцы. Лада закрыла глаза и застонала. Затем отвела ладонь назад и потрогала его бедро. Димка прижался теснее и протяжно вздохнул.

Они не помнили, как оказались в плотно зашторенной спальне, пребывая в состоянии измененного сознания. В легком забытьи. Лада восстанавливала в памяти его крепкие ноги и очень подкачанную попку. На ощупь искала мошонку и трогала ее языком. Та напрягалась и источала запах пустыни. Пустыни, в которой нет песка. Ей очень хотелось вернуть своего мужа целиком, поэтому легла сверху, чтобы проникнуть в него всем телом. Просочиться своим загустевшим соком. Почти что желе.

Димка уложил свои уставшие пальцы на ее яблочную грудь, накрыв сразу всю до самых подмышек. Сосок упирался в середину ладони, делая акцент на линии жизни или Верхнем холме Марса. Он задыхался и еле слышно стонал. Вспоминал все чувствительные места жены, прицельно на них набрасывался и искусно возбуждал. Даже не подозревал, что так сильно соскучился. До потери пульса. До потери контроля. В этот раз непривычная обстановка многократно усиливала обоюдную чувствительность. Им было действительно хорошо в городе, в котором рано встает и долго не ложится спать неутомимое солнце. В городе, где поют веселые песни птицы буль-буль, а потом готовят себе сладкий напиток из куска переспевшей папайи, а еще цветет красное орхидейное дерево с растопыренными во все стороны цветами и зреет самый сладкий виноград.

Он прикасался к ее телу так, словно гладил тончайший виссон или скользил по поверхности редкого клеверного меда. Пробуждал очень бережно, не спеша, как будто заводил заржавевший механизм давно заброшенной куклы, пылящейся на старом шкафу. Одной рукой искал в ее волосах созвездия, их потерянные маршруты, встречи, зарождение любви, а другой трогал лоно. Так, как трогают хрусталь. А затем стал покрывать его быстрыми, очень точными поцелуями.

Лада дрожала от сильнейшего возбуждения и почему-то пыталась это скрыть. Старалась не признаваться ему в своем диком желании и уже неконтролируемой страсти. Он смотрел на ее губы, пробуя прочесть ответ, и она прошептала: «Да». Димка переспросил еще раз, приблизившись вплотную, и тогда Лада сделала последний шаг навстречу. Это был безумный поцелуй. Выстраданный временем. Выжданный месяцами отчаяния. В нем ощущалось все пережитое от первого искушения и до сегодняшнего дня.

Она еще не опомнилась от терпкости его губ, как Димка стал медленно входить, натягивая ее тело, как струну. Дразнил. Проникал совсем чуть-чуть, пережидая на входе, чтобы потом, не спеша, окунуться во весь рост. Он двигался словно в первый раз, и шептал:

– Я нежно. Еще чуть-чуть… Вот так… Да… Тебе хорошо?

Лада подавалась вперед, пытаясь его вобрать в себя, как в зыбучий песок. Он не торопился. Делал длинные паузы, и тогда на лбу выступал пот, напоминающий самые прозрачные бриллианты цвета ривер. Он танцевал в ней медленный фокстрот и смотрел прямо в глаза. Пытался проникнуть не в тело, а в душу, и хотелось кричать оттого, сколько в ней было красоты.

Лада почти увидела фейерверк: смешались звезды, пестрые восточные краски и распластанная гора Авиталь. Ей стало не хватать воздуха. Он резко наклонился. Накрыл ее губы своими. Стал давать кислород. Много. Целых пять пинт, одновременно раскрывая ее лепестки, а она трогала все его выпуклости сразу двумя руками.

Потолок спальни зашатался безумным маятником. Страсть стала взрывоопасной, но опять управляемой. Горячая лава готова была вылиться на внутреннюю сторону бедра из обоих тел, но вылилась только из одного. В спальне роились искры от случайно расколовшегося солнечного луча. Тонкое запутанное одеяло валялось на полу. Он сидел перед ней на коленях и входил под таким углом, что остальное перестало иметь хоть какое-то значение…

Спустя время все стихло. Димка потер переносицу и еле слышно спросил:

– Ты не смогла? Не получилось?

Лада убрала мокрые волосы с лица. На коже остались влажные параллельные полоски.

– Нет… В последний момент вспомнила старое.

Разорванные лучи сбросили температуру, как сбрасывает высоту самолет, и остывает к вечеру летняя, вскипяченная дневным солнцем, вода. Одеяло вернулось на место. Потолок – на привычные балки. Они уснули. Димка во сне закричал и вздрогнул с такой силой, что левая нога стукнулась об пол. Лада шепнула ему: «Тсс…» Он тут же успокоился и начал дышать равномерно.

У соседей этажом выше тоже происходила особая ночь. Она называлась «Шалом захар». За столом ужинали друзья. Они ели бобы, фрукты и варенье и вспоминали предание о том, что с завтрашнего дня ребенок начнет изучать Тору. Тору, которую всегда знал, но забыл перед своим рождением. Малыш лежал в люльке и рефлекторно улыбался своему ангелу.

Лебедев и Лада еще крепко спали, когда стало стремительно темнеть, и абсолютно беззвездное небо накрыло город сервировочным колпаком. Тучи поднялись так высоко, что им удалось надежно спрятать звезды, будто с помощью веерообразной ширмы.

Димка лежал на спине, раскинув руки и ноги. Эпизодически храпел. Лада – на левом боку, кутаясь в его глубокую подмышку, из которой росли жесткие рыжеватые волосы, пахнущие сыром Бри с еле уловимым аммиачным оттенком. Внимательно слушала его сон, пытаясь укрыть плечи. Он смахивал простыню по пояс, спросонок объясняя, что это лишнее. Муж никогда не мерз.

Они еще находились в постели, когда розовые фламинго бежали по воде, набирая разбег для взлета, и когда уставший бедуин, одетый в галабею, разжигал костер из сухих прутьев ретамы, чтобы заварить себе чай с пряной марвой. Может для того, чтобы подлечить свое разбитое сердце?

Из забытья ее вывел звук входящего смс на Димкин телефон. Его уже не было рядом. Давно. Она специально потрогала простыни. Они остыли и казались абсолютно ледяными. Все ее измученные нервные клетки пришли в боевую готовность и поползли уродливые, как щупальца, дендриты и аксоны к дверям ванной. Для улучшения слышимости – пожали друг другу руки, создавая синапс. И, конечно же, все уловили.

Димка сидел на пушистом коврике и чуть раздраженно говорил:

– Ника, я же просил, не пиши мне! Я сам выйду с тобой на связь.

В трубке что-то бормотали, не делая пауз и не расставляя запятых. Он слушал, как провинившийся, а потом кардинально изменил интонации на более теплые:

– И я очень по тебе скучаю, солнышко. Потерпи еще немного.

Опять сопение… Вздохи… Плач…

– И я тебя очень люблю. Держись, малышка…