Читаем Кем не быть онлайн бесплатно
Кем не быть
Для того чтобы стать писателем-юмористом, Л. Корсунскому пришлось поступить в медицинский институт. Как известно, этой профессии обучают только там (Ф. Рабле, А. Чехов, М. Булгаков, А. Арканов, Г. Горин и др.). Однако вскоре после окончания института Л. Корсунский сменил белый халат врача на кожаный пиджак юмориста. Опубликовав множество юмористических рассказов и фельетонов, он нанес серьезный ущерб здоровью больных с сердечно-сосудистыми и желудочно-кишечными заболеваниями. Правда, по совместительству они были жуликами, спекулянтами или бюрократами. Разумеется, бывшего врача-терапевта не может оправдать то обстоятельство, что за свою антигуманную деятельность он был удостоен звания лауреата международного конкурса «Алеко», проводимого болгарской газетой «Народна младеж». Придется Л. Корсунскому самому лечить тех больных, чье здоровье он расстроил своими произведениями.
Серия: Библиотека Крокодила
ЮморЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ КОРСУНСКИЙ
(Из писем Л. Макеева)
Уважаемый журнал «Легкая музыка»!
Пишу вам, потому что все принимают меня за ненормального, а я просто музыкально малограмотный человек. Так уж сложилась моя жизнь.
Дело в том, что я придумал душевную песню, а записать ее не могу, поскольку не владею тайной музыкальной грамоты.
Песня родилась во мне, когда я мыл посуду, и я тут же замычал ее. Песня мне очень понравилась. Я мычал ее весь день, так как боялся забыть. Наутро я отправился в Союз композиторов и с удовольствием стал там мычать.
— У нас не мычат! — грубо оборвал меня сноб в роговых очках и, заботливо хлопоча, вытолкал за дверь.
Я хотел немного помычать певцу Кобзону, но не знаю, где он живет.
Я понимаю, что, если б у моей песни были слова, ей бы дали «зеленую улицу», но поэтом я, к сожалению, не являюсь. А какой-нибудь прекрасный поэт, может быть, мается, тоскуя по моей песне без слов. Как нам найти друг друга? Мне кажется, что моя песня о любви к родной природе.
Можно мне прийти к вам в редакцию и задушевно помычать?
Р. S. Сегодня я увидел, что моя жена Клавдия чистит картошку и мычит мою песню. Мне было очень приятно. Я пришел к ней, и мы долго мычали дуэтом.
Почему народ должен мучиться и петь всякие паскудные песни?
Я хочу пустить свою песню в народ.
Жду ответа!
Музыкант Макеев».
«Уважаемый тов. Макеев!
Мычать у нас в редакции не разрешается. Пришлите нам магнитофонную ленту с вашей песней.
Редакция».
«Уважаемая редакция!
Сегодня у меня произошла маленькая трагедия. Я придумал новую задушевную песню, но тут же забыл ее.
Посылаю вам свое мычание.
Продолжаю тосковать из-за того, что народ лишают моей песни. Может быть, вы придумаете к ней слова?
Музыкант Макеев».
«Уважаемый тов. Макеев!
Вы намычали нам хорошую песню. Должны вас обрадовать: народ ее давно поет. И слова у нее есть: «Летят перелетные птицы…»
Редакция».
Работал я в то время простым научным сотрудником. Считал там чего-то целыми днями, вычислял, а зачем все это — непонятно. Да и зарплата не удовлетворяла мои возрастающие потребности: я ведь записался тогда на кооперативную квартиру, а никаких нетрудовых доходов у меня, естественно, не было.
Узнал я, что нашему институту нужна уборщица, и пошел в отдел кадров устраиваться по совместительству уборщицей. Удивились в отделе кадров, внимательно изучили мои документы, подумали и сказали, что моя кандидатура их устраивает.
Так и пошло с тех пор: еле досиживал я от нетерпения до конца рабочего дня, потом задерживался как бы по делам и, когда все расходились, снимал пиджак, галстук и начинал хлопотать: принимался мыть пол, скрести стены, пыль вытирать. С удовольствием занимался я этим нехитрым делом. Легко и радостно становилось на душе сразу, как только я брал тряпку в руки и отжимал ее. Обиды и неприятности, которые весь день выплывали откуда-то и мучили меня, казались несущественными и смешными. Дома-то жена не разрешала мне этим заниматься, все сама.
А утром снова, бывало, прибегу в институт раньше всех, приберусь, наведу чистоту и скрепя сердце принимаюсь за свою унылую научную работу. Сижу и все на часы посматриваю: когда же наконец рабочий день кончится и можно будет любимым делом заняться?
Вывесили у нас как-то новую Доску почета. Все сотрудники сбежались к ней, ну и я подошел. И увидел на Доске свою фотографию с надписью: «Уборщица В. И. Серегин». Все, конечно, развеселились. Ну а мне, с одной стороны, лестно, что оценили по достоинству мой нелегкий труд, а с другой — несколько обидно: я ведь еще и научный работник. У меня разносторонние интересы. Осудили меня товарищи по работе. «Не пристало, — сказали они, — ученому уборщицей работать». А уборщице — ученым? Забыли они, вероятно, что у нас любой труд почетен. Ну, я им напомнил об этом, они и притихли.
Вызвал меня через некоторое время директор и сказал:
— Мы тебя, Серегин, увольняем по сокращению штатов. Ты совершенно бесперспективный научный работник. Никакого от тебя толка нет.
— Да как же, Петр Петрович, — промямлил я, — у меня ведь и благодарности есть и на Доске почета висю.
— Ты висишь там как уборщица. Как уборщицу тебя все уважают, а как научного работника — никто. Как уборщице тебе давали путевку в дом отдыха, грамотой награждали. В уборщицах я тебя с удовольствием оставляю.
— Да как же, Петр Петрович, я ведь институт без троек закончил? Совестно только уборщицей работать, — взмолился я.
— Ну, устраивайся где-нибудь по совместительству научным работником. Разрешаю.
Скатилась у меня по щеке от обиды непрошеная слеза, размазал я ее рукавом и ушел.
На следующее утро пришел я, как обычно, в институт спозаранку, только закончил пол мыть, смотрю: чьи-то ноги по коридору идут, обутые в грязные, перепачканные в глине ботинки. Разогнулся я — директорские ноги. Не сдержался я и закричал на директора:
— Ты чего ж это тут натоптал, для тебя я, что ли, пол мыл?!
— Извините, пожалуйста, — смутился директор, — я забыл ноги вытереть.
— Дома-то, небось, не забываешь. А пришел на работу и забывать начал, — разволновался я, — дома-то жена заставила бы самого убирать.
— Я больше не буду, — пробормотал директор и скрылся в своем кабинете.
Зашел я в обеденный перерыв к нему в кабинет прибраться. И что же я увидел: на полу бумажки валяются, окурки из цветочных горшков торчат. Опять разнервничался я.
— Ты почему не уважаешь труд уборщицы? — закричал я. — Для тебя специально пепельницу поставили. Так чего же ты в горшок окурки суешь? Зачем бумажки на пол бросаешь, в корзину попасть не можешь?
Застыдился директор.
— У нас тут совещание было…
— Знаю я ваши совещания. Никакой управы на вас нет. В следующий раз самих заставлю убирать!
Промямлил что-то директор и выскочил в коридор.
На другой день снова мою полы и вижу: директорские ноги идут. Ну что ж, не такие грязные, как вчера, но все-таки и не совсем чистые.
— Опять наследил? — улыбнулся я иронически.
— Слякоть на улице, — оправдывался директор.
— Ты дома в тапочках ходишь? — поинтересовался я.
— В тапочках…
— Ну вот и здесь ходи в тапочках.
Стал директор с мешком на работу ходить, как школьник. Переоденется в гардеробе в тапочки и грязь не натаскивает. А другие сотрудники продолжали безобразничать: и бумажки на пол бросали и курили, где не положено. Измучился я с ними.
Пожаловался я на свою судьбу гардеробщице Ирине Леопольдовне.
— Да ведь они же изверги, — объяснила мне Ирина Леопольдовна.
— Изверги и есть, — подумав, согласился я.
— И ведь сами не работают, только болтают и по коридорам шатаются, мусорят.
— Ты уж мне поверь, Ирина Леопольдовна, — заверил я ее, — совершенно не работают, только дурака валяют. Сам таким дармоедом был.
Прошел тут мимо нас директор, бросил свой окурок в урну, да промахнулся. Оборвалось во мне что-то, метнулся я к нему, замахнулся тряпкой и заорал:
— Подбери окурок!
Вздрогнул директор, подобрал окурок и юркнул к себе в кабинет. Раздались оттуда всхлипы, а потом сдавленные рыдания.
— Ничего, ничего, — как бы успокоила его Ирина Леопольдовна, — вести себя по-людски надо.
А через некоторое время выглянул из кабинета заплаканный директор и сказал мне:
— Вольдемар Иванович, я беру вас научным работником, только из уборщиц уходите.
— Еще чего! — возмутился я. — Я только человеком себя почувствовал. Ни в жисть не соглашусь в научные работники идти.
Снова заперся у себя директор и долго не вылезал. А о чем он там думал, я не знаю. Может, решил увольняться по собственному желанию, может, решил человеком стать, а может, задумал в уборщицы податься.
Встретил я как-то Гришу.
— Попал в институт? — поинтересовался я.
— Попал, — раздулся от гордости Гриша.
— В какой?
— Мясо-молочный.
Улыбнулся я снисходительно.
— А ты? — спросил Гриша.
— Я не попал. Во ВГИК.
— Молодец! — с уважением взглянул на меня Гриша.
Встретил я через год Гену.
— Попал? — полюбопытствовал Гена.
— Нет, — говорю, — не попал. В иняз. А ты?
— А я попал, — как бы оправдываясь, признался Гена. — В автодорожный. Куда уж мне!
С почтением стали ко мне относиться товарищи.
«Куда же, — думаю, — мне на будущий год не попасть?»
Зазвонил телефон. Я снял трубку.
— Это ты?
— Я.
— Ты почему опять после обеда удрал с работы?
— Так я же, — говорю, — в поликлинику пошел.
— А вчера почему опоздал?
— Я тетю на вокзал провожал.
— А позавчера почему пришел на работу в нетрезвом виде?
— Так ведь после свадьбы.
— Смотри, Вася, ты у меня доиграешься!
— Почему же Вася? — обиделся я. — Я Вова.
— Пискунов?
— Нет, Данилов.
— Извините, — сказал неизвестный, — я не туда попал.
И бросил трубку.
Отключили у нас в доме горячую воду.
— Почему нет горячей воды? — спросил я в жэке.
— И не стыдно тебе? — укоризненно покачал головой техник-смотритель. — Ты из-за горячей воды скандалишь, а раньше-то вообще никакой не было, из колодца носили. Эх, молодежь…
Стыдно мне стало. Вернулся я домой, а у нас свет погас. Позвонил я технику.
— Свет тебе понадобился, — пристыдил он меня, — а раньше совсем света не было, при лучине сидели.
Сидел я в темноте, сидел, и вдруг голова заболела. Хотел врача вызвать, а потом раздумал: раньше-то средняя продолжительность жизни была 30 лет, а мне уже 35.
Прибежал я на работу, вижу: направляется ко мне Самсонов.
— Поздравляю! — сказал Самсонов, загадочно улыбаясь.
— Спасибо, — говорю, — и вас тоже.
С чем же, думаю, он меня поздравляет? Праздник, что ли, какой сегодня?
Только зашел в наш кабинет, как Архипчук тут же бросился меня обнимать.
— Поздравляю! — прохрипел он.
— Спасибо, — говорю. — И тебя тоже.
— А ты меня с чем поздравляешь? — удивился Архипчук.
— А ты меня с чем?
— Я тебя с открытием.
— С каким открытием?
— Ох, скромник какой! — залюбовался мной Архипчук.
Уж не издеваются ли они надо мной? Дело в том, что я вряд ли совершил какое-нибудь открытие, потому что последнее время все больше на машинке для шефа стучу. Конечно, не пристало мне, научному работнику, таким делом заниматься, да я не гордый.
— Ну, старик, — похлопал меня по плечу Зайцев, — замечательную вы с Пискуновым статью отгрохали.
— Да чего там, — засмущался я и скорее побежал к Пискунову. — С чем это все меня поздравляют?
— А ты разве не читал нашу статью в журнале? — удивился Пискунов. — Мы же с тобой как-никак открытие совершили.
— Я ничего не совершал, — разозлился я.
— А помнишь, что ты в прошлом году сделал?
— Что?
— Бразильские джинсы мне достал, вот я и сделал тебя своим соавтором.
— А какое хоть открытие-то? — заинтересовался я.
— Что-то про электричество.
— Какое электричество? Разве ты точно не знаешь?
— Мне говорили, — потерял терпение Пискунов, — да я позабыл, нас ведь там несколько соавторов. Я путевку Бабушкину в санаторий достал, вот он меня и записал в соавторы, а уж я тебя. Нам с тобой нужны научные работы, а ему-то все равно, сколько соавторов.
— Когда же, — говорю, — запись на это открытие была?
— Да еще в том «году.
Отправился я к Бабушкину выяснять, какое же мы открытие совершили.
— Помню, помню, — оживился Бабушкин. — Совершили мы какое-то открытие, только вот какое, забыл. Я ведь часто всякие открытия совершаю. Ты сходи к Волкову, мы у него записывались. Может, он знает.
И он не знал, но нашел эту статью. Прочитал я ее внимательно, не понял, правда, ничего. Забыл я все эти премудрости, а попросить объяснить было неудобно.
Отправился я в наш отдел, встретил по дороге Поповского, поздоровался с ним, а он мне не ответил. Посмотрел на меня с отвращением и отвернулся.
— Что это Поповский со мной не разговаривает? — спросил я у Пискунова.
— Так ведь наше открытие опровергает его открытие, — объяснил мне Пискунов. — Ну ему и обидно, конечно.
Некстати, думаю, я со своим открытием вылез. Надо идти к Поповскому мириться. Мне скоро квартиру должны дать, а он в месткоме фигура, как бы не навредил.
— Ты на меня не обижайся, — миролюбиво сказал я Поповскому. — Я ведь случайно все это открыл.
— Ты что, — поморщился он, — издеваешься? Я над своей работой пять лет корпел, а ты ее взял да уничтожил.
— Так ведь науку остановить нельзя, — беспомощно развел я руками и по-идиотски заулыбался..
— Нечего было соваться со своей статьей, если знаешь, что товарища этим в гроб загоняешь.
— Ну, извини, — говорю, — не подумал. А в чем твое открытие?
— Об электричестве, — насупился Поповский.
— Так и мое об электричестве. А в чем там суть?
— Я уж не помню. Главное, хорошее было открытие.
— Слушай, — доверительно сказал я ему, — не делал я этого открытия, меня на него только записали.
— Какая разница? — заскрипел зубами Поповский. — Меня на мое тоже записали. Надо знать, куда записываешься!
Повернулся и ушел.
Эх, не видать мне квартиры, затосковал я.
— Ты, — закричал я Пискунову, — больше меня ни на какие открытия не записывай! Ни к чему мне ваши интриги!
Сел за машинку и начал работать.
Получил Крылов квартиру и пригорюнился: не осталось у него после этого ни одной надежды.
Мечтал он когда-то купить холодильник. И купил.
Мечтал жениться на Ниночке — и женился. А сейчас и квартиру получил.
«На что же мне теперь надеяться?» — задумался Крылов.
Купил он лотерейный билет и стал ждать, когда «Волгу» выиграет.
Ждал, ждал и выиграл.
А как жить дальше, непонятно.
«Уважаемое телевидение!
В среду вечером я с удовлетворением посмотрел вторую серию прекрасного телефильма «Преступник в синем халате». После окончания фильма я немедленно провел расследование дела и обнаружил, что замечательный следователь тов. Раменский ошибся и овощную палатку ограбил не сторож Киселев, который в ночное время, естественно, задремал на своем посту, а матерый преступник Орехов, который под видом инженера якобы проходил мимо палатки. Мы с моей семьей просим исправить ошибку следователя Раменского и освободить невинно задремавшего Киселева.
С уважением, Л. Макеев со своей семьей».
«Уважаемый тов. Макеев!
Вы заблуждаетесь, считая, что палатку ограбил инженер Орехов, а не сторож Киселев, так как Орехов сам заявил в милицию о том, что овощная палатка ограблена, в то время как сторож Киселев был 12 найден, как вам известно, на месте преступления в растерянности, с морковью в руке.
С дружеским приветом, сотрудник объединения телефильмов М. Портнов».
«Уважаемое телевидение!
Мы с негодованием прочитали ваше письмо. Неужели вам самим непонятно, что инженер Орехов для того и заявил в милицию, чтобы не вызвать подозрений, в то время как сторож Киселев, пробудясь от недолгого сна, естественно, держал в руке морковь и был неприятно удивлен появлением милиции. Просим исправить допущенную ошибку.
С приветом, Макеев со своей семьей, Игнатов, Максимов, Пискунов, Рассолов».
«Уважаемые товарищи!
