Читаем Казарка онлайн бесплатно

Глава I

Если последним сентябрьским днем 2012г. вам случилось плыть по верхнему бьефу Грачевского пруда от плотины метров четыреста, то на изломе фарватера меж густых зарослей камыша и рогоза вы наверняка заметили охотника с ружьем, барски развалившегося в надувной лодке.

Вокруг нежным блюзом шуршал камыш, под водой резво шныряли забияки – окуни в полосатых робах, вороны после завтрака совершали воздушную прогулку, степенно болтая на лету с соседками по эшелону на ту же тему, что и 100, и 200, и 300 лет назад: «ка-р-р!» – «к-а-ар!..»

Из-за толстой спины плотины слышалось гулкое мычание коров, запоздало кукарекали петухи, лениво блеяли козы.

Пахло тиной, полынью и древесным дымом…

Федор давно привык охотиться в этом степном оазисе среди бескрайних плантаций моркови, лука и перца.

Приезжал затемно, и, накачав лодку, спешил снова насладиться так полюбившееся ему с детства зрелищем… когда в предрассветной тишине, изредка нарушаемой всплеском играющей рыбы, усталая ночь старательно полирует черным бархатом водную гладь; сквозь сказочные кусты рогоза расплавленным серебром пролегает лунная дорожка, и легкое покрывало тумана начинает нежно заволакивать отраженные в воде звезды; где-то в зарослях жалобно цокает сонная лысуха, в ответ сердито крякает дикая утка; то тут, то там пернатые обитатели водоема с шумом и треском вываливаются на чистую воду, и, радостно хлопая затекшими крыльями, совершают короткие заплывы – пробежки; прямо над головой, будто призраки, неслышно проносятся утки – стайками и поодиночке; по курящемуся испариной зеркалу воды невозмутимые ондатры начинают волочить гигантские усы расходящегося следа; затем, путаясь в золотистых нитях солнечных лучей, пролетает полная достоинства неуклюжая цапля, – и все вокруг начинает блистать, сверкать, искриться, наполняться щебетаньем, чириканием и кваканьем – «Here Comes the Sun!..»

Федор был уже не молод – в том возрасте, когда чувства сродни созерцанию водопадов Игуасу вызовет скорее не разворот с Наоми Кэмбэлл, а падение с небес подстреленной утки. Стал замечать, что слабеет зрением (+ 1,5 на каждый глаз; но правый – чуть хуже), быстрее устает, а в левой пятке после долгого сидения беспокоит сильная ноющая боль (похоже, пяточный шип); словом, ему уже стукнуло 54.

Однако, несмотря на все изъяны жизненных коллизий, Федору удалось сохранить гармонию душевных чувств. Если что-то и могло заставить его рассердиться, так это подмеченная им особенность: когда приносишь домой пакет с 1,5-литровыми пластиковыми бутылками минеральной воды – как ни старайся поставить аккуратно – хоть одна, но упадет.

Многие замечали, что подобно хлысту, который никогда не упустит шанса согрешить, Федор все время искал повода в чем-нибудь усомниться; ему льстила, – а, может, просто нравилась, – крылатая фраза, что сомнение – признак ума (впрочем, в истинности этого утверждения Федор тоже сомневался).

К примеру, он, как и все нормальные люди, никак не мог взять в толк: камыш вот тут перед ним – или же тростник?.. Располагая от природы пытливым рассудком, Федор хоть и сторонился топких мест фармазонства, но не упускал из виду ни одного сколько-нибудь значимого научного изыскания, – в том числе и в области ботаники: ба!.. – оказывается, то, что мы привычно именуем камышом, на самом деле – тростник (Phrágmites austrális)!; но, с другой стороны, еще ни один специалист по пестикам и тычинкам вразумительно не растолковал: где первый, а где – второй.

Словом, Федор считал себя при дверях сенсационного открытия: когда «деревья гнулись» – «шумел» – то вовсе и не «камыш»!..

– Вот, так, однажды попав в рабство к собственной наивности, мы всю жизнь и путаем «экстаз» с «Экибастузом»!.. право, забавными иной раз бывают эти ученые! – Федор ненароком поднял глаза на застрявшую в небе Луну, и тяжелый дилижанс его мыслей свернул на колдобины лингвистики.

– Особенно, языковеды: «прилунился»… умора, и только! – смешнее не придумаешь!.. Но, упав однажды в благодатную почву конъюктурности времен ракетного бума, расцвела эта ахинея неистребимой амброзией по всем словарям и учебникам русского языка: лишь только напиши школьнику в сочинении про космонавтов, что на Луне они «приземлились» – враз схлопочешь «двойку»; и не потому, что наши хлопцы в скафандрах никогда не распрягали на ее пыльных тропинках своих железных коней, – а, потому, что писать надо, видите ли, «прилунились»…

Ну, а, если, завтра отправим межпланетный корабль, скажем, на Сетебос? – усмехнулся Федор, – «присетебосились»?.. на Белинду – «прибелиндились»?..

А что касается неразборчивого в космических связях Урана, так вокруг него, вообще, веками крутится одна гравитационная особа, имя которой греку, может быть, и ласкает слух, но по – русски звучит весьма неблагозвучно… да настолько, что даже разбитной поручик Ржевский, и тот посчитал бы за стыд произносить его в дамском обществе.

…Сквозь камыш (или «тростник» – будь он неладен!) было видно, как, не щадя уключин, на облезлых плоскодонках выгребала целая флотилия местных рыбаков, спешивших проверить сети, которыми они, как паук жертву, нещадно опутали многострадальный пруд вкривь и вкось, вдоль и поперек.

Для виду любители кистеперых невинно махали удилищами, и отчаянно сокрушались по поводу катастрофического истощения рыбных запасов. При этом каждый выстрел охотников, особенно удачный, они комментировали нарочито громко и весьма скверно.

Иной раз Федор сам задавался вопросом: зачем ему весь этот экстрим? что заставляет его зябкой осенью в два часа ночи вставать из уютной постели, и, молча выслушав теплые напутствия разбуженной жены, ковылять согбенным шерпом в застывший гараж; затем натужно елозить по грязным проселочным дорогам, считая днищем автомобиля попутные булыжники; ползать с ружьем по мокрой траве, натыкаясь носом на ужей и оставляя коллекционерам грядущих поколений оторвавшиеся пуговицы; или грести на лодке в кромешной темноте, окропляя себя ледяными брызгами, рискуя при этом напороться на забытый рыбаками кол, и в крутом пике пойти ко дну – прямиком в чей-то вентерь?..

А что дальше?.. супруга при виде трофеев восторга давно уже не испытывает; но великодушно соглашается отведать вашего фирменного блюда из тушеной дичи: это когда вы нашпигуете каждую тушку яблоками, обжарите в масле, добавите картофеля, лука, помидоров, болгарского перца, моркови, петрушки, чеснока, укропа, – конечно, лавровый лист! – и через 1,5 часа томления на медленном огне украсите все это великолепие стаканом красного вина.

Наверное, рассуждал Федор, это – зов инстинкта добытчика, связь с твоими корнями, когда жизнь была ради охоты – охота ради жизни. Скитаясь веками по генетическому лабиринту, этот биологический странник однажды постучится в дверь вашей натуры – и вы ничего не можете с этим поделать, только смерть разлучит вас…

Кто-то говорит, что охота – это весьма немилосердно по отношению к братьям меньшим; она ужесточает сердца человеческие, – а посему, всяк её сторонника надлежит почитать лютым злодеем, и подвергать избиению свежей ослиной челюстью.

Но Федор на свой адат считал такое мнение чересчур умозрительным и даже ханжеским.

– Разве не вы, ревнители прав животных, по дороге c работы покупаете, к примеру, свежую рыбу, – на кухне, включив телевизор, сдираете с нее чешую, вспарываете брюхо; потом, изваляв в муке и присолив по вкусу, бросаете несчастного карася, – еще живого (как в телешоу «Жарим со звездой»), – на сковородку в кипящее масло, – где он прыгает, корчась, пока не успокоится?..

А домашний убой, скажем, свиней?..

Да, конечно, согласно библейской истине, именно в их тучные тела пожелали войти мерзкие пакостники плоти – бесы.

Но разве сын за отца отвечает?.. – удавка на доверчивый пятак… душераздирающий визг… тесак под лопатку … лужи крови… паяльная лампа…

А задумывалась ли какая-нибудь исполненная гуманизма домохозяйка, какими путями на ее разделочный стол попадает статный хуторской кочет, из которого она так любит сварить своим деткам янтарный суп-лапшу?..

Если вы не из деревни, то, наверняка, для вас будет откровением – без юных пионеров этот процесс никак не обходится; чаще всего именно они, показав родителям дневник с пятерками, помогают в этой части дома по хозяйству: забить кур посредством отрубания их тщедушных голов на засаленном дубовом чурбаке; и долго потом под надзором неокрепшего детского разума обезглавленная курица скачет вверх, брызгая алой кровью и обреченно хлопая крыльями…

Поэтому Федор был убежден, что для общественной нравственности охота в сравнении с этими обыденностями сельского подворья – что детские шалости в песочнице.

… Сегодня к девяти утра добычей Федора были серая утка и пролетный гоголь.

Враз заматеревшие кряквы и шилохвости разлетелись по крепким местам, лысухи прочно забились в камыши, – лишь непрестижные авдотки, бекасы да разные прочие веретенники угрюмо шатали по кустам, словно плетущиеся навстречу ремню двоечники.

На воде, исполненные коварства, в соблазнительных для дичи позах остались дежурить расставленные Федором пластиковые чучела.

Он уже взялся было за весла, чтобы грести к берегу, когда откуда-то со стороны, быстро приближаясь, в воздухе послышался ритмичный скрипящий звук, – будто по небесным ухабам катит старая несмазанная телега.

– Лебедь – подумал Федор; в ту же секунду на высоте 30 метров, покачивая вытянутой в струну длинной тонкой шеей, прямо над ним пролетел белый красавец, и, не решившись сесть на воду, скрылся в сторону Котлубани.

Когда Федор видел этих птиц, ему всякий раз приходил на память случай, произошедший с ним лет 15 назад.

Глава

II

Он охотился на заросшей рогозом и осокой речке Сакарке, что между Волгоградом и Качалино. Эта иссыхающая местами речушка с виду до того невзрачна, что порой кажется, будто выброшена кем-то в степи за ненадобностью. Но она притягивала Федора какой-то неведомой силой; и всякий раз, когда он бывал там, ему казалось, что именно так выглядели реки древнего Египта: вот-вот, да и мелькнет меж кустов дочь фараонова, которая норовит поймать плывущую корзину с младенцем Моисеем…

Ниже автомобильного моста, где суровый глинистый берег грубо отталкивает Сакарку влево, в изумрудной прибрежной траве белело какое-то пятно. Федор поднес к глазам бинокль: это был лебедь-шипун!.. укрывшись за плотной стеной осоки от буйного северо-западного ветра, он, уверенный в своей неуязвимости, безмятежно спал, сунув голову под крыло.

Гонимый охотничьим азартом, вжимаясь в лодку, старясь не греметь веслами, Федор с подветренной стороны постепенно скрадывал расстояние: "пожалуй, надежней всего – «пятеркой» в шею…"

Временами он останавливался, и из-за редких кустов злорадно вглядывался в бинокль: та-а-м!.. сиди-и-т!..

Охота на этих лебедей не приветствовалась, но, как читал Федор, прямо и не запрещалась («гуси»), – в Красной книге области они не значились. Возможно, для кого-то будет откровением, но за легендарной лебединой грациозностью кроется весьма скверная натура: пользуясь своим преимуществом в размерах (в дикой природе он имеет значение), эти пернатые снобы беспощадно разоряют гнезда уток, чирков, лысух, – всех, кто слабее, и кто «посмел» обустроиться вблизи от их белоснежного величества. Потому в некоторых охотничьих хозяйствах их численность регулируется путем отстрела.

И как тут не вспомнить Джерома К.Джерома с его бессмертным «Трое в лодке, не считая собаки»: 18 разгневанных лебедей коварно напали на джентльмена Гарриса и безобидного песика Монморанси, пытаясь при этом вытащить их из лодки и утопить в Темзе; и, хотя этот триллер Гаррис поведал друзьям после того, как те легкомысленно оставили его наедине с бутылкой виски – все равно страшно.

… Прямо перед лебедем гигантским помазком торчал куст густой сочной травы. Федор незамеченным подкрался к этому укрытию, откуда уже мог разглядеть цель в упор: в 3-х метрах перед ним, покачиваясь на длинной пологой волне, правым боком сидела огромная белая птица…

– Вот это – да!.. килограмм десять живого веса!..

Федор придал лодке устойчивое положение, ме-е-едленно, чтоб не было слышно щелчка, снял «ИЖ-58» с предохранителя…

Но, вместо того, чтобы выстрелить – он как завороженный приковался взглядом к беззащитному лебедю: безупречный в своем изяществе, он был бел как снег, его перья отливали перламутром – не птица, а громадная жемчужина; и, вообще, весь он излучал чистоту и свежесть, будто только что народился на свет Божий.

… Они долго сидели вот так напротив: спящий белый лебедь – и охотник с заряженным ружьем наперевес… обоих мирно баюкала волна…

Многое передумал Федор в эти минуты; в какой-то момент ему показалось, что он почувствовал душу этого лебедя, ощутил биение его сердца; что перед ним такая же жизнь, такой же, как он, человек, – только в другом обличье, – и что сейчас он видит сны…

От этих мыслей по телу пробежали мурашки.

Весь охотничий порыв исчез, словно утренняя роса под палящим солнцем.

– Га-а!!!.. – резко крикнул Федор.

Лебедь высунул шею, на миг замешкался, – и в ту же секунду глухо хлопнул взмахом исполинских крыльев, будто собирался станцевать фламенко; затем, развернувшись во мгновение ока, с непостижимой мощью ударил ими по воде, – да так, что Федора качнуло потоком воздуха, – и, подымая мелкие радужные брызги, забавно семеня по воде черными лапами, стремглав ринулся против ветра к чистому пространству.

Провожая птицу восторженным взглядом, Федор, сам не зная – зачем, выстрелил далеко в сторону, – и с восхищенной улыбкой стал наблюдать, как лебедь, набирая высоту, невредимым уходит в пойму Дона.

Глава

III

… Федор вытащил лодку на затянутый спорышом берег, носком сапога беззлобно прогнал с дороги ужонка в оранжевой тюбетейке, и с наслаждением потянулся: самое время размять закоченевшие ноги, достать термос, перекусить аппетитными шашлычными колбасками, полюбоваться трофеями, рассортировать патроны, – в общем, посвятить время тому, чем так любят между пальбой из ружей заниматься охотники.

Метрах в пятистах в лесополосе, обожравшись подсолнечника с соседнего поля, на двух высохших вязах беспечной компанией сидели дикие голуби, и тупо глазели друг на друга.

– Няма таго, што раньш было…

Няма таго, што раньш было,

I толькi надпiс "Веранi – i – i – ка – а … – медом разливались откуда-то из автомагнитолы стройные голоса «Песняров».

– Ну, денек! никакого передыху! – покуражился Федор, хотя на самом деле всегда не прочь был позабавиться витютнями. – Так, зайдем – ка мы, вон, оттуда, – с торца лесополосы…

Он хотел подобраться поближе, чтобы стрелять по неподвижным мишеням, как в тире.