Читаем Кастручча [= Дневники королевы Оливии] онлайн бесплатно

Annotation

В «Кастручче» (1966, опубл. в 1988) автор создаёт условный мир, некое мифическое государство, где культ королевы-девственницы Оливии порождает страшную инфекцию, «каструччу», болезненное состояние общества вследствие запрета на человеческое живое чувство. «Кастручча» трагически прерывает жизнь прекрасной рыжей Роситы, а через двадцать лет — её дочери Дагни.

Пьеса-антиутопия предупреждает о губительности любых средств насильственного подавления личности: разрушение старых и возведение новых идолов ничего не изменяет в жизни простых людей.

Александр Володин

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Александр Володин

Кастручча или

Дневники королевы Оливии

Трагикомедия

Действующие лица:

Отец

Мать

Дидель

Понтус

Марта

Луи

Дагни

Ретроград

Сонный

Картина первая

Комната удивляет расцветкой. Стены исполосованы пробами красок. Портрет Королевы.

Две раскладушки. В комнате отец и мать.

Отец. Не успеем перекрасить даже стены, о рамах и говорить нечего. Ничего не успеем.

Мать. Самолет, должно быть, уже прибыл. Ничего не успеем.

Отец. Зачем затеяли перекрашивать? Главное, неизвестно, будет ли лучше?

Мать. Вполне вероятно, что будет хуже.

Отец. Была оранжевая гамма, немного рискованно, но зато было решение. Общее решение — это главное. Хотя он там насмотрелся таких интерьеров, его не удивишь. Это может показаться ему провинциальным.

Мать. По-моему, все-таки неплохо.

Отец. Знаете, эта стена мне начинает нравиться. Просто проба краски, а что-то есть. Вам не кажется?

Мать. Да, что-то есть. Но мне кажется, что когда он уезжал, у нас был такой же вариант окраски.

Отец. Да он уже забыл.

Мать. Он многое забыл…

Отец (угрюмо). Вспомнит…

Мать. Тихо, тихо.

Отец (раздраженно). Я говорю тихо. Я не умею говорить тише.

Мать. Тогда молчите. Ваше дело рисовать и молчать. Вы художник, выражайте свои мысли в красках.

Отец с размаху ляпнул на стену звездообразную кляксу. И еще одну. И еще.

Что вы делаете?

Отец. Это мысли мои. Мысли у меня такие…

В дверь постучали.

Стучат в дверь.

Мать. Откройте.

Отец. Откройте вы.

Мать. Это он.

Отец. Чего же вы боитесь?

Мать. Вы не боитесь — вы и откройте.

Отец. Если постучат еще раз — откроем. В дверь еще раз постучали. Отец и мать вежливо улыбнулись и с этой минуты будут вежливо улыбаться все время. Они подошли к двери, сначала, улыбаясь, приоткрыли ее на цепочке, после чего, улыбаясь, впустили Диделя. Он тщедушен на вид — вытянул вперед шею, потому что за спиной у него рюкзак.

Дидель (радостно вскричал). Да это я!

Мать (корректно улыбаясь). Если можно, тише, пожалуйста.

Дидель (тише). Да это же я!

Отец (деликатно улыбаясь). Ах, это вы!

Мать. А мы прямо заждались. Наконец-то вернулись в родные края. Что может быть дороже родины!

Отец. Тише.

Мать (тихо). Это можно громко.

Дидель. Да вы что! Зовете меня на «вы». Вот это номер. Заново будем знакомиться? Батя! Мама! Да это же я!

Отец (уклончиво). Да. Разумеется. Но вот вы же говорите нам «вы»?

Дидель. Я говорю вам «вы», потому что вас двое! Но ты, папа! И ты, мама! Как-то вы странно… Это я приехал! Навсегда!

Мать. Видите ли, Дидель, у нас тут кое-что переменилось за это время… (Поспешно уточнила.)К лучшему переменилось, к лучшему. Теперь, например, принято говорить друг другу «вы». Меньше панибратства, амикошонства. Это относится даже к самым близким родственникам. Помните песенку? «На грош любви и простоты, а что-то главное пропало». Поэтому мы бы очень вас просили, если вам нетрудно…

Дидель. Честно говоря… Очень уж официально. Но что поделаешь, раз так принято, придется привыкать… Постепенно.

Отец. Это только поначалу трудно. Надо просто избегать местоимений. Можно говорить, глядя на человека, а он уж сам поймет, что вы обращаетесь именно к нему.

Дидель (снова весело). Что же, будем смотреть на человека. О чем мы говорим, смешно!

Мать (громко). Ну что же, нам приятно, что вы приехали. После того, как вы явитесь с повинной и отбудете положенный срок, мы будем жить здесь, втроем. К тому времени вы привыкнете, кстати, называть не батя, а «отец». Соответственно, меня — не мама, а «мать».

Отец. Верно, отец, мать. Это более общеупотребительно.

Мать (меняя предмет разговора). Да! Вы не сказали, как вам нравится окраска стен.

Отец. Работа, как вы понимаете, еще не закончена…

Дидель (сбит с толку странной встречей). Очень интересно…

Отец (оживился). Нет, правда?

Дидель. Мне нравится… Во всяком случае, непривычно.

Отец. На эту стену не смотрите, она не закончена.

Дидель. Почему, мне даже эта стена нравится. Именно так, как есть.

Отец (рассмеялся). А сейчас вы увидите, как она должна выглядеть.

Мать. Садитесь, отдохните с дороги, а мы тем временем закончим. Можете сидеть и смотреть. Вам это будет интересно.

Дидель, не сняв рюкзака, присел на раскладушку. Огляделся потерянно.

Дидель. Батя… То есть, отец! А вы… рассказали бы, как ваши успехи в живописи. Какой у вас период? Что-то картин не вижу.

Отец. Картин нет, картин нет…

Мать. Картины распродали, давно уже. Выгодно реализовали.

Отец. Да. Распродали, уничтожили, картин нет…

Он сказал так нервно, что мать решила пояснить.

Мать. Они, главное, ему самому перестали нравиться. К тому же, знаете — картины. Любую картину можно истолковать превратно. У него теперь другое увлечение, самая настоящая страсть: вот красит стены комнаты. Стойкое увлечение, и я считаю, плодотворное. Меняется цвет — как бы меняется и весь тонус жизни.

Отец с размаху ляпнул краской на стену.

Дидель. Батя, что ты делаешь!

Мать. Это сейчас пройдет… Иногда требуется разрядка.

Отец. Вот мой тонус!

Мать. Прошу вас, тише.

Отец. Вот мои мысли!

Мать. Прошу вас, прошу вас, все слышно!

Отец (яростным шепотом). Какие красивые мысли! Какие интересные мысли!

Мать. Шепотом не надо, это, наоборот, вызывает подозрение.

Отец (так же). Какой счастливый тонус жизни! Какой жизнерадостный колорит жизни!

Мать. Это можно и громко…

Отец, ослабев, присел на другую раскладушку.

(Успокаивая сына.) Небольшой приступ. Скоро все пройдет. Не обращайте внимания, ему надо отдохнуть. (Благопристойно.) Вот так живем, работаем. Я помогаю ему и, поверите, стала уже неплохо разбираться. Иногда делаю такие замечания, что он поражается. Какая жалость, что нам с вами предстоит расстаться. Вы тоже полюбили бы это и делали бы замечания…

Дидель. Я вас пока не оставляю. Я никуда не тороплюсь.

Мать. Зачем же тянуть, вы должны явиться немедленно. Если же вы решили пока не являться, то где вы предполагаете жить? Не будете же вы подвергать риску своего отца, свою мать. Поймите нас правильно, мы старые люди… Тем более что все может ограничиться домашним заключением. Это и гуманно и дешевле обойдется государству.

Дидель. Мне одно непонятно: нигде это не подвергается наказанию, нигде!

Мать. У нас маленькая страна. Если бы за рубеж уехали, скажем, шестеро, это составило бы почти десять процентов населения. Поэтому мы вынуждены наказывать то, что другие страны у себя терпят. Словом, там вам все объяснят.

Дидель. Нет, сейчас я не могу. Не сейчас…

Мать. Учтите, чем дольше вы будете откладывать, тем строже к вам отнесутся.

Дидель. У меня есть дело. Одна встреча.

Мать. Какая встреча?

Дидель. Мне надо увидеть Марту.

Мать. Только разочаруетесь. У нее уже что-то с сердцем, и что-то с печенью. Тут подросли такие девушки… Хотя, я и не отрицаю, у Марты доброе сердце.

Дидель. Это очень важно. Именно этого сейчас повсюду не хватает. Буквально во всех странах дефицит.

Мать. Ну, смотрите… (В окошко.) Марта! Зайдите к нам на минутку!

Голос Марты (из окошка напротив). Я градусник ставлю ребенку!

Мать. К нам приехал Дидель!

Марта. Что?..

Мать. Дидель приехал! Он хочет вас видеть!

Марта. Дидель?..

Мать. Никому она не ставит градусник и никакого ребенка у нее нет, только об этом не надо с ней говорить. Напрасно вы это затеяли.

В комнату вошла Марта. Увидев Диделя, она тихо вскрикнула и отвела лицо в сторону.

Марта. Не смотрите на меня.

Дидель. Сначала я думал о тебе плохо. Я вспоминал, как ты мучила меня.

Марта. Я позволяла вам так много. Почти все. Но в наше время все девушки были такими, не я одна.

Дидель. Какое мне дело до всех!

Марта. Но мы были чисты, у нас была девичья честь.

Дидель. Вспомните, вы были тоненькая, твердая, как палочка. Я говорил: «Обними меня».

Мать. Обнимите.

Дидель. Да, обнимите. И вы закидывали мне руки на шею. Мы обнимались так, словно ты хотела стать мною, а я хотел стать тобою.

Мать. Вы были слишком молоды для брака.

Дидель. У нас были бы дети. Маленькая девочка. Сейчас она была бы уже большая.

Марта. Вот это! Вот это главное, что мучает меня. У нас были бы свои дети! Я кормила бы их! Они сидели бы за длинным столом и кричали бы: «Мне! Мне!»

Мать. Вам пора идти, Дидель.

Марта. А как только вы отбудете наказание, вам сразу надо жениться. Сейчас у нас восемь девушек. И примерно три гораздо лучше, чем я была тогда… Я никому не скажу, что видела вас, а то спросят, почему я не сообщила. Вы сами должны явиться, тогда можно рассчитывать на смягчение. Но главное — мы должны быть отдельно. Вы отдельно и я отдельно. И условие — не смотреть в лицо, в глаза. Смотреть надо в сторону… (Не повернув к нему головы, скрылась за дверью.)

Мать. Вот вы и повидались.

Дидель лег на раскладушку лицом, вниз.

Подошла к отцу, который сидел неподвижно, уронив голову. Легонько толкнула его ладошкой.

Надо закончить. Нельзя бросать дело посередине. Смотрите, как некрасиво.

Отец поднялся.

По-моему, эти пятна лучше покрыть одним тоном. Скажем, желтым.

Отец (вяло). Всегда можно перекрасить обратно.

Мать. К прежнему всегда можно вернуться. Сравним — и перекрасим в лиловый. Помните?

Отец (приступая к работе). Или в красный. Если только не будет слишком кричать.

Мать (тоже приступая к работе). Если не будет слишком резать глаз.

Отец. Все же, когда она была синяя, смотрелось лучше.

Мать. Синяя смотрелась гораздо лучше.

Отец. Именно синяя, а не голубая.

Мать. Именно синяя, цвет речной волны…

Такая же комната — две раскладушки, портрет Королевы. Трое играют в города. Нетрезвый Луи, молоденькая девушка Дагни и Марта.

Луи. Париж.

Дагни. Женева.

Марта. Амстердам. (Она откликается не сразу, чем-то озабочена.)

Луи. Москва.

Дагни. Авиньон.

Марта (опять не сразу). Нью-Йорк…

Луи. Кострома. Дидель ожидал, что его появление поразит всех. Однако все, обернувшись к нему, лишь вежливо улыбнулись.

Луи. А, Дидель, привет. И опять на «а». А… А… Амстердам был…

Дагни. Моя очередь!

Дидель. Люлик!

Луи. Прошу прощения. Луи мое имя.

Дидель. Черт с тобой.

Луи. Я приехал! Не прикидывайтесь, что не узнаете меня!

Луи. Почему, я вас узнал. И полностью одобряю ваше решение вернуться на родину. В родные края. Присоединяйтесь, играем в города.

Дагни. Моя очередь. Аддис-Абеба.

Луи. И опять на «а». Братцы, что это вы, как нарочно. Алупка.

Марта. А… Дагни. Что с вами?

Марта. Я проиграла.

Дагни. Стоит ли убиваться. Столько городов на «а». Алма-Ата, Армавир.

Луи. Арарат…

Дагни. Арарат — гора.

Луи. Ладно, прервемся. А то Диделю, наверное, скучно. Он, пожалуй, лично объездил все эти города.

Дагни. Сознайтесь, Дидель, дома-то лучше? Сознайтесь!

Луи (косвенно предупредил). Дагни у нас дочка члена парламента.

Дагни. Зачем это вы? На что намекаете?

Луи. Стоит сказать слово, как в этом видят намек, то и дело! Все время на что-то намекаю. И только я. Почему!

Дагни. Потому что вы научный сотрудник. У вас каждое слово продумано… Тогда как научным сотрудникам как раз обижаться не на что. (Диделю.) У нас самый большой процент научных сотрудников на душу населения. Один сотрудник на шестьдесят семь человек. А в Берунди вообще ни одного, так что мы по-прежнему впереди.

Появился ее отец, Понтус.

Дидель (рад встрече). А это — узнаю. Пон-тик!

Понтус (добродушно). Да, все тот же надежный, верный Понтик. Понтус мое имя. Звезд с неба не хватает, но по всем общественным дисциплинам крепкие четверки, по родной речи обеспеченная тройка… А это, значит, наш заблудший Дидель. Родной язык-то не забыл?

Дидель. Как видишь.

Понтус. А я тем временем, как говорится, времени не тратил. Удостоился всенародного избрания в этот, как его… высший орган, парламент. Один из трех крепких ребят, так сказать Несем по очереди вахту. Один, как говорится, несет; двое, как говорится, отдыхают. (Весело осведомился.) Ну, так о чем у вас тут? Все дискутируете?

Луи. Вот, сравниваем. У нас, как говорится, и у них, так сказать, в Берунди. Сравнение далеко не в их пользу.

Марта (благонравно). У нас самый высокий процент стоклеточных шашистов. Раньше был один шашист, теперь он научил играть своего сына.

Дагни. А мы говорим: Берунди, Берунди…

Луи. Кто говорит? Никто не говорит.

Дагни. Я сказала в том смысле, что — говорят. Вообще говорят.

Понтус. Могу поделиться, так сказать, государственной тайной. Намечено расширение раскладушечной промышленности. Максимум, как говорится, через год Берунди по количеству раскладушек на душу населения будет да-а-леко позади!

Дагни захлопала в ладоши.

Луи. Браво, браво.

Дагни. А вот тут ваша ирония абсолютно неуместна.