Читаем Карма онлайн бесплатно

Cathy Ostlere

Karma

RazОrbill

Аn imprint of Penguin Group (USA) Inc 2011

Перевод с английского Дмитрия Карельского

ISBN 978-5-4370-0149-3.

С чего начать.

Щелк.

С. Чего. Начать.

Щелк. Щелк. Щелк.

Как приятно пощелкивает шариковая ручка.

Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.

Начну с даты:

28 октября 1984 года.

Теперь место:

в небе надо льдами.

На высоте тридцати семи тысяч футов, как говорит пилот.

А если точнее?

На какой широте и долготе?

Это Канада или Гренландия исчезает из вида там внизу, похожая на гигантское тонущее сердце?

Садится сейчас солнце или встает?

Его золотые лучи прорываются ко мне с просторов Индии.

Ну и где же я?

Наверно, нигде.

Где-то между прежней и новой жизнью.

К дневнику нужно как-то обращаться. У меня обращение будет начинаться с ласкового Милый или Милая.

Дальше имя – того, кто станет моим слушателем.

Анна Франк называла свой дневник Китти. Я думала сначала, что в честь кошки, с которой ей пришлось расстаться.

Но оказалось, это просто имя. Можно было бы назвать дневник Дымком – так зовут моего кота, который остался дома.

Но у него слишком тусклые глаза. Нельзя же поверять свои мысли желтым ирисам и пятнистой шкуре. К тому же мой кот вечно таскает в зубах убитых зверушек.

Месяц назад я назвала бы дневник именем Хелен. Так зовут мою единственную подругу. Елена Эльсинорская, – шутили мы с ней. – Вот этот лик, что тыщу тракторов гнал в дальний путь[1]. Но даже в глуши вроде нашей красивая никогда не поймет одинокую.

Мне вспоминается Майкл.

Он сидит в классе позади меня. У него голубые глаза. И совсем светлые волосы. Идеально ровные белые зубы прикусывают нижнюю губу. Прямо вылитый ангел. Представляю, как бы я записала в дневнике:

Но ведь нельзя в дневнике обращаться к мальчику, даже если он

тебе очень нравится.

У меня на шее черная змея! – кричал Майкл. – Она меня задушит! Все, кто был в школьном коридоре, смотрели на нас. И смеялись. Майкл притворялся, что сражается с моей косичкой, пока я наконец не поскользнулась и не упала – прямо на него. Мое сари начало разматываться, как будто это я сама рассыпалась на кусочки.

Нет, к мальчику обращаться нельзя, даже если тебе кажется, что

ты в него влюблена.

И совсем уж нельзя, если он влюблен в другую.

Так обращаться к нему проще всего. Безымянный наперсник. Ясно и передает нужный смысл.

Но что толку записывать на бумаге очень личные слова, если они никому не адресованы? У них должен быть слушатель.

Самый преданный друг, как говорила Анна.

Да. Друг. Теперь мне всё понятно.

Я вывожу букву М. Четыре черточки. Два горных пика.

Потом идет буква а, строчная, самая нужная гласная.

Дальше я собираюсь написать т и вторую а.

И получится слово, которое мне нужно.

Так я зову свою маму.

Но тут рука – или мысль? – будто поскальзывается. Она неожиданно выводит две совсем другие буквы.

Этим именем меня зовет только мама.

А ручка дальше пишет на белом листе.

Неужели мертвые могут говорить? Обращаться к живому с помощью его же руки и шариковой ручки?

Мамин голос доносится из-за края света. Дочь слышит ее шепот.

Или, может, это чувство одиночества велит любимому человеку восстать из пепла?

Никто не хочет, чтобы их забывали. Ни мертвые, ни живые.

Я тоже любила тебя, мата. Зачем ты это с собой сделала?

Пилот ведет самолет вдоль светящихся лент. Во тьме пульсирует зеленое полярное пламя. Длиннющие шелковые шарфы развеваются на невидимом ветру. Кажется, что это горит ветер.

Бапу[2] спит рядом. В первый раз за много недель его лицо выглядит умиротворенным. Может быть, северное сияние – это его ставший реальностью сон, в котором свадебные гирлянды цветов колышутся, как водоросли в реке. А среди них танцуют гости.

Желтый тюрбан лежит у отца на коленях. Закрытый цветок лотоса, как назвала его однажды мама, ощупывая складки тюрбана, отыскивая его начало и конец.

Я редко вижу отца с непокрытой головой – только по утрам в субботу, когда мата моет ему голову над умывальником в ванной. С его головы тогда струится длинная черная река. Длинная, как его вера.

Иногда, проходя мимо ванны по коридору, мне удается краем глаза взглянуть на этот ритуал. Бапу откинулся в кресле, чтобы затылок оказался над раковиной. Мама набирает воду горстями и поливает ему лоб, макушку, за ушами. Он улыбается от удовольствия – так ему нравится это помазание. И смеется, когда вода щекотно затекает под воротник.

А потом она большим деревянным гребнем расчесывает ему волосы. Втирает в них масло, пока пряди не станут плотными и не залоснятся. Снова и снова мата проводит гребнем по его волосам. Без которых он был бы самим собой.

Я расталкиваю отца.

Он вздрагивает и открывает глаза.

Что такое, Джива?

Смотри.

Я показываю в иллюминатор.

Перегнувшись через меня, он прижимается лицом к овальному пластику.

Все небо заливают пылающие волны.

Красиво, – говорит он шепотом. – Как будто радуга рассыпается на части.

Какая мирная картина. – Его слова ложатся на пластик иллюминатора. – Ей бы понравилось.

Он крепче сжимает обернутую бумагой шкатулку, которая стоит у него на левом колене. Это всё, что осталось от нее.

В шкатулке, которую держит бапу. В урне из меди.

Он держал ее на коленях всю дорогу из Эльсинора до Виннипега. Полтора часа на автобусе. А потом в такси. Расставания с ней он бы не вынес.

Это моя жена, – объясняет он на контроле в аэропорту. – Пожалуйста, осторожнее с ней. Ее зовут Лила.

Блондин поддергивает синие форменные брюки.

Да хоть Мэри-Энн, мне-то какое дело?

Ее все равно просветили рентгеном. Кто-то из сотрудников встряхнул урну.

Такие сейчас времена, а вы – «осторожнее»…

Взгляд у отца гневный, но он молчит. Ему физически больно, как будто это не урна, а его собственное сердце.

Это моя жена, – пытается он умилостивить стюардессу.

Я понимаю, – отвечает она. – Но ради общей безопасности…

На время взлета он засовывает урну под сиденье.

Прости, – говорит он шепотом моей маме. – Тебе не место у меня в ногах.

Бапу раздавлен горем и угрызениями совести.

Меня он тоже винит.

Где ты была? Почему оставила мать одну?

Какие такие твои дела могут быть важнее нее?

Я не нанималась ее сторожить! – прокричала я и убежала далеко в поля.

Отец говорит, что мата совсем пала духом, пока дожидалась меня.

А где была я?

Почему не прибежала из школы прямо домой, как делала это каждый день?

Потому что мне надо было кое-что сделать.

Я хотела проверить свои подозрения.

Отец купил пианино, когда дела пошли совсем плохо.

В наших прериях эти инструменты стоят недорого. Они есть почти в каждом сельском доме. И всегда тут или там кто-нибудь хочет пианино продать. Двести долларов – и оно ваше.

Мата упросила затащить пианино на второй этаж, в комнату с желтыми обоями. Для этого пришлось снять перила и разобрать кусок стены.

Хочу, чтобы оно стояло в комнате с дверью, – настаивала она.

На какое-то время это помогло. Теперь, когда я возвращалась из школы, мата не плакала тайком на кухне, а играла на пианино. Окна на втором этаже распахнуты настежь.

Ветерок разносит звуки вальса.

Когда не играла, она напевала что-нибудь себе под нос. Мы с отцом переглядывались и улыбались. Похоже, все будет хорошо. Она забудет про одиночество. Перестанет рваться домой.

Но прошло несколько лет, и музыка стала звучать громче – злая, красивая, полная слез и тоски. Меня она одновременно завораживала и пугала. Мама играла с такой страстью, что даже не верилось, что за инструментом она – маленькая тихая женщина, которая сидела за обедом, чинно сложив руки на столе, как в старину было положено складывать школьницам. И не съедала ни крошки. Только смотрела перед собой широко раскрытыми, заплаканными глазами. Даже плакала она как-то сдержанно. И только играя, давала волю чувствам.

Пол в комнате над кухней дрожал от ее аккордов. Бывали дни, когда она забывалась и звала меня Дживой.

В день, когда бапу расплакался в ответ на ее слова, я поняла: перемен к лучшему ждать уже не стоит.

У меня больше не будет детей, Амар, – сказала она по-английски. – Я их не выкормлю.

Мата прижала руку к груди, чтобы показать, какая она у нее плоская.

С тех пор она больше не говорила на пенджаби. Языком ее последних дней стал хинди.

Фортепьянная соната № 23 фа минор.

Двадцать три минуты между первым и последним прикосновением пальцев к клавишам. Двадцать три минуты до дома от места, где останавливается автобус. По гравиевой дорожке – в музыку, которую играет мата.

Я слышу ее, еще не видя открытое, подпертое снизу книжкой окно. Мелодия вырывается в пространство между подоконником и рамой. Вьется по дубовой роще и улетает в поля. Развевается по ветру, как длинный сорвавшийся с шеи шарф.

После трех часов дня мата играет только Бетховена.

Соната, – объясняет она, – моя любимая музыкальная форма. В сонатах четыре части. Как четыре стихии или четыре стороны света.

Я выхожу из автобуса в конце нашей подъездной дорожки, но не бегу домой по ней, а срезаю напрямик.

А в «Аппассионате», Майя, частей не четыре, а три. Первая, Allegro assai, – быстрая, энергичная и веселая. Andante con moto медленнее и похожа на гимн, в нее нужно вслушиваться. Последнюю, Allegro ma non troppo presto, надо играть страстно, как будто у тебя совсем не осталось времени.

Если срезать через луг, я успеваю к третьей части.

Всего три части. Как три возраста жизни.

Поймав ритм, я бегу по осенней стерне. Andante con moto подгоняет меня. Быстрее, – велит пианино. – Беги, Майя, беги.

Когда я подбегаю к дому, над прерией громом прокатываются

финальные аккорды второй части и без передышки

начинается Allegro ma non troppo presto. В кухне я скидываю

ботинки в пыльный угол и через ступеньку несусь наверх. Там

на площадке я распахиваю дверь и вижу, как раскачивается

похожая на метроном длинная черная коса маты. Руки летают,

как бы свободные от тела, пальцы ударяют по черным и белым

клавишам. Она играет так, будто дом грозит вот-вот упасть,

и только ее музыка его от этого удерживает.

Последние две минуты я слушаю, затаив дыхание. Эта музыка

повергает в отчаяние.

Но есть в ней и еще что-то.

Что-то, едва проглядывающее в Allegro, в его отрывистых

музыкальных фразах. Неужели я слышу в них любовь?

Не начальную нежную привязанность, когда любящие

и вообразить не могут, что их сердца будут когда-нибудь

разбиты, а любовь во всей ее сложности, с подлеченными

временем разочарованиями и горечью измен.

Как в «Ромео и Джульетте». Смертельная вражда между семьями. Монтекки и Капулетти. Кхурана и Двиведи строили друг другу козни, старались разлучить юных влюбленных.

Но отец мой, рассказывала мата, был настоящим воином, статным и величавым. Тюрбан у него был словно отлит из бронзы.

А отец, когда удавалось расшевелить в нем воспоминания, говорил, что мама вся сияла, словно ее тело было единственным источником света в комнате. Благодаря ей исчезали все тени – и там, где она в этот момент была, и вообще во всем мире.

В этом мире для него не существовало ничего кроме нее.

Кроме Лилы. Чье имя означает «игра».

Это хороший знак, говорит моя индусская мама. Благоприятный. Она прячется за колонной, увитой виноградной лозой. Цветущий жасмин наполняет свадебную залу медовым ароматом.