Читаем Караси и щуки онлайн бесплатно

— Хотите пойти на выставку новаго искусства? — сказали мн.

— Хочу, — сказалъ я.

Пошли.

- Это вотъ и есть выставка новаго искусства? спросилъ я.

— Эта самая.

- Хорошая.

Услышавъ это слово, два молодыхъ человка, долговязыхъ, съ прекрасной розовой сыпью на лиц и изящными деревянными ложками въ петлицахъ, подошли ко мн и жадно спросили:

— Серьезно, вамъ наша выставка нравится?

— Сказать вамъ откровенно?

— Да!

— Я въ восторг.

Тутъ же я испыталъ невыразимо пріятное ощущеніе прикосновенія двухъ потныхъ рукъ къ моей рук и глубоко волнующее чувство отъ созерцанія небольшого куска рогожи, на которомъ была нарисована пятиногая голубая свинья.

- Ваша свинья? освдомился я.

- Моего товарища. Нравится?

- Чрезвычайно. Въ особенности, эта пятая нога. Она придаетъ животному такой мужественный видъ. A гд глазъ?

- Глаза нтъ.

- И врно. На кой чортъ, дйствительно, свинь глазъ? Пятая нога есть — и довольно. Не правда ли?

Молодые люди, съ чудеснаго тона розовой сыпью на лбу и щекахъ, недоврчиво поглядли на мое простодушное лицо, сразу же успокоились, и одинъ изъ нихъ спросилъ:

— Можетъ, купите?

- Свинью? Съ удовольствіемъ. Сколько стоить?

- Пятьдесятъ… — Было видно, что дальнйшее слово поставило лваго молодого человка въ затрудненіе, ибо онъ и самъ не зналъ — чего пятьдесятъ: рублей или копеекъ? Однако, заглянувъ еще разъ въ мое благожелательное лицо, пріободрился и смло сказалъ: — Пятьдесятъ ко… рублей. Даже, врне — шестьдесятъ рублей.

- Недорого. Я думаю, если повсить въ гостиной, въ простнк, будетъ очень недурно.

- Серьезно, хотите повсить въ гостиной? — удивился правый молодой человкъ.

— Да вдь картина же. Какъ же ее не повсить!

— Положимъ, врно. Дйствительно, картина. A хотите видть мою картину: «Сумерки насущнаго»?

— Хочу.

- Пожалуйте. Она вотъ здсь виситъ. Видите ли, картина моего товарища «Свинья, какъ таковая» написана въ старой манер, красками; a я, видите ли, красокъ не признаю: краски связываютъ.

- Еще какъ, — подхватилъ я. Ничто такъ не связываетъ человка, какъ краски. Никакого отъ нихъ толку, a связываютъ. Я зналъ одного человка, котораго краски такъ связали, что онъ долженъ былъ въ другой городъ перехать…

— То-есть, какъ?

— Да очень просто. Мильдяевымъ его звали. Гд же ваша картина?

— A вотъ виситъ. Оригинально, не правда ли?

Нужно отдать справедливость юному маэстро съ розовой сыпью — красокъ онъ избгнулъ самымъ положительнымъ образомъ: на стн вислъ металлическій черный подносъ, посредин котораго была прикрплена какимъ-то клейкимъ веществомъ небольшая дохлая крыса. По бокамъ ея меланхолически красовались дв конфектныхъ бумажки и четыре обгорлыхъ спички, расположенныхъ очень пріятнаго вида зигзагомъ.

- Чудесное произведеніе, — похвалилъ я, полюбовавшись въ кулакъ. Сколько въ этомъ настроенія!.. «Сумерки насущнаго»… Да-а… Не скажи вы мн, какъ называется ваша картина, я бы самъ догадался: э, молъ, знаю!.. Это не что иное какъ «Сумерки насущнаго»! Крысу сами поймали?

— Самъ.

- Чудесное животное. Жаль, что дохлое. Можно погладить?

- Пожалуйста.

Я со вздохомъ погладилъ мертвое животное и замтилъ:

- A какъ жаль, что подобное произведеніе не прочно… Какой-нибудь тамъ Веласкезъ или Рембрандтъ живетъ сотни лтъ, a этотъ шедевръ въ два-три дня, гляди, и испортится.

— Да, — согласился художникъ, заботливо поглядывая на крысу. — Она уже, кажется, разлагается. A всего только два дня и провисла. Не купите ли?

— Да ужъ и не знаю, — нершительно взглянулъ я на лваго. — Куда бы ее повсить? Въ столовую, что ли?

- Вшайте въ столовую, согласился художникъ. Въ род этакого натюръ-морта.

— A что, если крысу освежать каждые два-три дня? Эту выбрасывать, a новую ловить и вшать на подносъ?

- Не хотлось бы, поморщился художникъ. Это нарушаетъ самоопредленіе артиста. Ну, да что съ вами длать! Значитъ, покупаете?

- Куплю. Сколько стоить?

- Да что же съ васъ взять?.. Четыреста… — Онъ вздрогнулъ, опасливо поглядлъ на меня и со вздохомъ докончилъ: Четыреста… копеекъ.

- Возьму. A теперь мн хотлось бы пріобрсти что-нибудь попрочне. Что-нибудь этакое… неорганическое.

— «Американецъ въ Москв» не возьмете ли? Моя работа.

Онъ потащилъ меня къ какой-то доск, на которой были набиты три жестяныхъ трубки, коробка отъ консервовъ, ножницы и осколокъ зеркала.

— Вотъ. Скульптурная группа: «Американецъ въ Москв». По-моему, эта вещица мн удалась.

- A еще бы! Вещь, около которой можно заржать отъ восторга. Дйствительно, эти прізжающіе въ Москву американцы, они тово… Однако, вы не безъ темперамента… Изобразить американца въ род трехъ трубочекъ…

- Нтъ, трубочки — это Москва! Американца тутъ, собственно, нтъ; но есть, такъ сказать, слды его пребыванія…

- Ахъ, вотъ что. Тонкая вещь. Масса воздуха. Колоритная штукенція. Почемъ?

— Семьсотъ. Это вамъ для кабинета подойдетъ.

- Семьсотъ… чего?

— Ну, этихъ самыхъ, не важно. Лишь бы наличными.

Я такъ былъ тронутъ участіемъ и доброжелательнымъ ко мн отношеніемъ двухъ экспансивныхъ, экзальтированныхъ молодыхъ людей, что мн захотлось хоть чмъ-нибудь отблагодарить ихъ.

- Господа! Мн бы хотлось принять васъ y себя и почествовать, какъ представителей новаго чудеснаго искусства, открывающаго намъ, опустившимся, обрюзгшимъ, необозримыя свтлыя дали, которыя…

- Пойдемте, — согласились оба молодыхъ человка съ ложками въ петлицахъ и миловидной розовой сыпью на лицахъ. — Мы съ удовольствіемъ. Насъ уже давно не чествовали.

- Что вы говорите! Ну, и народъ пошелъ. Нтъ, я не такой. Я обнажаю передъ вами свою бдную мыслями голову, склоняю ее передъ вами и звонко, прямо, открыто говорю: «Добро пожаловать!»

- Я съ вами на извозчик поду, — попросился лвый. — A то, знаете, мелкихъ что-то нтъ.

— Пожалуйста! Такъ, съ ложечкой въ петлиц, и подете?

- Конечно. Пусть ожирвшіе филистеры и гнилые ипохондрики смются — мы выявляемъ себя, какъ находимъ нужнымъ.

- Очень просто, согласился я. — Всякій живетъ, какъ хочетъ. Вотъ и я, напримръ. У меня вамъ кое что покажется немного оригинальнымъ, да вдь вы же не изъ этихъ самыхъ… филистеровъ и буржуевъ?

- О, нтъ. Оригинальностью насъ не удивишь.

- То-то и оно.

Пріхали ко мн. У меня уже былъ кое-кто: человкъ десять-двнадцать моихъ друзей, пріхавшихъ познакомиться поближе съ провозвстниками новаго искусства.

- Знакомьтесь, господа. Это все народъ старозавтный, закоренлый, вы съ ними особенно не считайтесь, a что касается васъ, молодыхъ, гибкихъ піонеровъ, то я попросилъ бы васъ подчиниться моимъ домашнимъ правиламъ и уставамъ. Раздвайтесь, пожалуйста.

— Да мы уже пальто сняли…

— Нтъ, чего тамъ пальто. Вы совсмъ раздвайтесь.

Молодые люди робко переглянулись:

— А… зачмъ же?

- Чествовать васъ будемъ.

— Такъ можно вдь такъ… не раздваясь…

- Вотъ оригиналы-то!! Какъ же такъ, не раздваясь, можно вымазать ваше тло малиновымъ вареньемъ?..

— Почему же… вареньемъ?.. зачмъ?

— Да ужъ такъ y меня полагается. У каждаго, какъ говорится, свое. Вы вшаете на подносъ дохлую крысу, пару карамельныхъ бумажекъ и говорите: это картина! Хорошо! Я согласенъ! Это картина. Я y васъ даже купилъ ее. «Американца въ Москв» тоже купилъ. Это вашъ способъ. A y меня свой способъ чествовать молодые многообщающіе таланты: я обмазываю ихъ малиновымъ вареньемъ, посыпаю конфетти и, наклеивъ на щеки два куска бумаги отъ мухъ, усаживаю чествуемыхъ на почетное мсто. сть вы будете особый салатъ, приготовленный изъ кусочковъ обоевъ, изрубленныхъ зубныхъ щетокъ и теплаго вазелина. Не правда ли, оригинально? Запивать будете свинцовой примочкой. Итакъ, будьте добры, раздньтесь. Эй, люди! Приготовлено ли варенье и конфетти?

— Да, нтъ! Мы не хотимъ… Вы не имете права…

— Почему?!!

— Да что же это за безсмыслица такая: взять живого человка, обмазать малиновымъ вареньемъ, обсыпать конфетти!.. Да еще накормить обоями съ вазелиномъ… Разв можно такъ? Мы не хотимъ. Мы думали, что вы насъ просто кормить будете, a вы… мажете. Зубныя щетки, рубленыя, даете… Это даже похоже на издвательство!.. Такъ нельзя. Мы жаловаться будемъ.

- Какъ жаловаться? — яростно взревлъ я. — Какъ жаловаться?! A я жаловался кому нибудь, когда вы мн продавали пятиногихъ синихъ свиней и кусочки жести на деревянной доски?! Я отказывался?!! Вы говорили: мы самоопредляемся. Хорошо! Самоопредляйтесь. Вы мн говорили — я васъ слушалъ. Теперь моя очередь… Что?! Нтъ, ужъ знаете… я поступалъ по вашему, я хотлъ понять васъ — теперь понимайте и вы меня. Эй, люди! Раздньте ихъ! Мажь ихъ, y кого тамъ варенье. Держите голову имъ, a я буду накладывать въ ротъ салатъ… Стой, братъ, не вырвешься. Я теб покажу сумерки насущнаго! Вы самоопредляетесь — я тоже хочу самоопредлиться!..

Молодые люди стояли рядышкомъ передо мной на колняхъ, усердно кланялись мн въ ноги и, плача говорили:

— Дяденька, простите насъ. Ей Богу, мы больше никогда не будемъ…

- Чего не будете?

— Этого… длать… Такихъ картинъ длать…

— A зачмъ длали?

— Да мы, дяденька, просто думали; публика глупая, хотли шумъ сдлать, разговоры вызвать.

- A зачмъ ты вотъ, тотъ… лвый… зачмъ крысу на подносъ повсилъ?

— Хотлъ, какъ чудне сдлать.

— Ты такъ глупъ, что y тебя на что-нибудь особенное, интересное даже фантазіи не хватило. Вдь ты глупъ, братецъ?

— Глупъ, дяденька. Извстно, откуда y насъ умъ?!

— Отпустите насъ, дяденька. Мы к мам пойдемъ.

— Ну, ладно. Цлуйте мн руку и извиняйтесь.

— Зачмъ же… руку цловать?..

— Раздну и вареньемъ вымажу! Ну?!

- Вася, цлуй ты первый… A потомъ я.

- Ну, Богъ съ вами… Ступайте.

Провозвстники будущаго искусства встали съ колнъ, отряхнули брюки, вынули изъ петлицъ ложки и, сунувъ ихъ въ карманъ, робко, гуськомъ вышли въ переднюю. Въ передней, натягивая пальто, испуганно шептались:

— Влетли въ исторію! A я сначала думалъ, что онъ такой же дуракъ, какъ и другіе.

- Нтъ, съ мозгами парень. Я, было, испугался, когда онъ на меня кричать сталъ. Вдругъ, думаю, подносомъ по голов хватитъ!

- Слава Богу, дешево отдлались.

- Это его твоя крыса разозлила. Придумалъ ты, дйствительно: дохлую крысу на подносъ повсилъ!

- Ну, ничего. Ужъ хоть ты на меня не кричи. Я крысу выброшу, a на пустое мсто стеариновый огарокъ на носк башмака приклею. Оно и прочне. Пойдемъ, Вася, пойдемъ, пока не догнали.

Ушли, объятые страхомъ…

- Имю честь рекомендоваться: дйствительный членъ новооткрытой петроградской лиги для борьбы съ роскошью и мотовствомъ.

— А! Дйствительный?

- Да-съ.

- Это хорошо, что дйствительный. Прошу покорнйше садиться…

— Куда?

- A вотъ въ это кресло.

- Въ это кресло? Ни за что. Оно вдь, поди, рублей пятьдесятъ стоить?

— 120.

- Сто двадцать?! О, Боже! Какое возмутительное мотовство! Принципіально не сяду… Я лучше, тутъ, на подоконничк…

— Чмъ могу служить?

- Я пришелъ вамъ сказать одно только слово… Кажется, господинъ Фурсиковъ?

- Фурсиковъ.

- Одно слово: опомнитесь, Фурсиковъ! Намъ сообщили, что вы живете роскошно и мотаете деньги безъ всякаго толку и смысла… На чемъ, напримръ, вы сейчасъ стоите?

- На полу.

- Нтъ, на ковр! A коверъ-то персидскій, a цна-то ему пятьсотъ рублей, a на ковр-то этомъ еще лежитъ медвжья шкура, тоже, поди, въ два ста ее не уберешь?

— 550.

— Я не падаю въ обморокъ отъ этой цифры только потому, что y меня крпкіе нервы. Эхъ, господинъ Фурсиковъ! Нуженъ вамъ этотъ коверъ? Нтъ, не нуженъ. Нуженъ медвдь? Ни для какого чорта не нуженъ. Это y васъ что за комната?

- Кабинетъ…

— Так-съ… A та?

- Столовая.

— Ну, скажите, пожалуйста… Неужели, эти дв комнаты нельзя соединить въ одну? Или обдайте въ кабинет или занимайтесь въ столовой. Вдь два дла за разъ вы не будете длать — обдать и заниматься. Значитъ — для чего же дв комнаты?

— Но y меня тутъ письменный столъ…

— A для чего онъ вамъ? На обденномъ и занимайтесь… Если бумаги какія есть, документы — ихъ можно въ ящичекъ изъ-подъ макаронъ класть. Макароны скушать, a въ пустой ящичекъ прятать посл работы бумаги… Наконецъ — чернильница! Для чего вамъ такая огромная — съ какимъ-то орломъ, съ бронзой и мраморомъ? Прекрасно и баночка изъ-подъ горчицы служить можетъ. Горчицу скушали, a въ баночку чернилъ налили… Это что за комната?

- Спальня…

- Ну, вотъ, ну, вотъ! Въ кабинет есть огромный широкій диванъ, есть оттоманка, a вы еще спальню заводите. Что за мотовство?!..

- Но… y меня вдь жена…

- Ну, что жъ… Прекрасно на этой оттоманк умстились бы съ женой рядомъ…

- На ней нельзя спать… Плюшъ испортится.

— A зачмъ плюшъ? Клеенкой обтянули и конецъ. Что за швыряніе деньгами. Лучше бы эти деньги на военныя нужды пожертвовали… О! Тамъ еще комната?

- Да… Это спальня моего брата…

— Зачмъ? Къ чему? Кому это нужно? Спальня! Въ томъ же кабинет можно и устроиться. Вы съ женой на оттоманк, братъ на диван. Когда братъ раздвается — жена ваша выходить на минуту, жена раздвается — братъ выходить. Господи! Только было бы желаніе, a устроиться всегда можно…

- Но… y жены есть туалетный столикъ… его некуда тутъ поставить…

— Какъ некуда? A на вашъ письменный столъ. Такой огромный дуракъ, — неужели онъ не сможетъ сдержать этого крошки… И преудобно будетъ: жена ваша взбирается на письменный столъ (вы ее можете и подсадить) и садится за туалетный столикъ, причесываться или что она тамъ длаетъ, вы y ея ногъ сидите, работаете, a на другомъ конц стола можетъ сидть вашъ братъ и сть въ это время колбасу.

- Нтъ, такъ неудобно… Жена любитъ, чтобы изъ спальни былъ ходъ прямо въ ванную…

- О, Боже милостивый! Что вы, Ротшильдъ, что ли? Зачмъ вамъ отдльная ванная? Ванну можно поставить на мсто этой этажерки съ бездлушками и отгородить ее ситцевой занавсочкой… Да постойте! Вдь тутъ, вмсто этого мраморнаго идіота, можно поставить керосинку… Тогда вамъ и кухни не надо… Жена будетъ жарить на керосинк яичницу, братъ рубитъ, скажемъ, котлеты, a вы чистите картошку! Ни кухни, ни кухарки не надо… A экономію всю на нужды войны жертвуйте… Сколько y васъ теперь комнатъ?

- Ш… шесть…

- Ну, вотъ! A я вамъ доказываю, что одной довольно… Тсновато, вы думаете? A на кой дьяволъ вамъ два шкапа книгъ? Что вы ихъ вс сразу читаете, что ли? Вдь больше одной за разъ не читаете? Ну, вотъ! Запишитесь въ какую-нибудь библіотеку и берите книги, a эти продайте, a деньги на Красный Крестъ пожертвуйте… Вдь сердце кровью обливается, когда на васъ смотришь. Это что — жакетъ на васъ?

— Жакетъ…

- Рублей 60, поди, стоить.

— 140.

- Ну, вотъ! Кому это нужно?! Взяла бы жена и сшила сама изъ трико по три двадцать аршинъ; и прочно и хорошо. Пальто, вонъ, я ваше въ передней видлъ. Почему на мху? Можно и въ весеннемъ проходить зиму, a ежели холодно, то не здить на извозчикахъ или тамъ на трамваяхъ, a просто бжать по улиц. И экономія времени, и согрешься… A это пальто спустить надо, a денежки на шитье противогазовъ пожертвовать. Гм… да! Позвольте, г. Фурсиковъ… Почему же вы плачете?

- О, г. дйствительный членъ петроградской лиги для борьбы съ роскошью и мотовствомъ! Вы такъ хорошо говорили, такъ убдили и меня, и жену мою, и брата, что мы ршили во всемъ и везд слдовать тмъ принципамъ, съ которыми сейчасъ познакомились…

- Гм… Ну, да… Я очень радъ… гм!.. Очень. Утрите слезы. Еще не все потеряно… Прощайте, г. Фурсиковъ, прощайте, мадамъ. A гд же вашъ братецъ?

- A онъ тутъ побжалъ въ одно мсто… А, вотъ онъ! Вернулся.