Читаем Карамболь онлайн бесплатно

Лондон в тот летний вечер 1929-го года извлекал из своих кирпичных недр накопленную за день духоту и выплескивал её на улицы в виде густого, маслянистого марева, в котором медленно тонули шпили церквей и контуры крыш. Воздух был густ, сладок и откровенно ленив, словно растёкшийся по городу просроченный заварной крем из гигантской кондитерской. Он был соткан из ароматов угольной пыли, речной сырости, доносившейся с Темзы, и сладковатого дыма, что вечно вился над пекарней мистера Паркера на Сеймур-стрит – дыма, пахнущего тёплым хлебом и человеческой беспечностью.

По мостовой, отполированной недавним дождиком до черно-синего лоска, с грохотом и треском продирался автобус. На его борту алела реклама папирос «Галлахер», обещавшая курильщику «вкус, достойный империи». Из открытых окон пабов вырывались клубы табачного дыма и обрывки разговоров – о скачках в Аскоте, о последней речи в Парламенте, о том, что кризис по ту сторону Атлантики, конечно, печальное явление, но к благородной Англии не имеет никакого отношения. Мальчишки-разносчики газет, юркие и потрёпанные, как подметки старого башмака, пронзительно и на разные голоса выкрикивали сенсацию, стараясь перекричать гул города.

– Вечерний выпуск! Тайна утопленника в Темзе! – завизжал один, размахивая свежим номером.

– Полиция ищет свидетелей! Тр-у-уп молодого мужчины в Темзе! Прочтите все подробности! – вторил ему другой, продираясь сквозь толпу упитанных буржуа в котелках и худосочных дам.

Обыватели, впрочем, большей частью проходили мимо с тем равнодушием, которое является высшей формой лондонского стоицизма. Молодая мисс, вышагивающая с собачкой на поводке, прижала руку к груди, услышав крик, и прошептала: «О, Господи!» – но уже через мгновение её взгляд устремился на витрину модного магазина. Какой-то старый джентльмен с седыми усами, похожими на заснеженные изгороди, нахмурился, купил газету, пробормотал: «Безобразие! В наше время такого не допускали!» – и сунул её под мышку, явно намереваясь изучить происшествие за вечерним портвейном. Почти миллионный город продолжал жить своей жизнью, поглощая сенсации с той же скоростью, с какой поглощал пирожки с мясом. Всё как всегда. Масляные круги на тёмной воде Темзы, неторопливые гудки барж, увозивших куда-то в сторону Грейвсенда лондонский сор… Обычный вечер обычного летнего и душного дня.

Но для констебля Эмиля Харрисона этот вечер был далеко не обычным. Он сидел в своём душном и тесном кабинетике в участке, больше похожем на чулан для веников, и с отвращением водил пером по официальному бланку протокола. Воздух здесь пах пылью, старыми бумагами и несбывшимися надеждами.

«И кто только решил, что из меня выйдет полицейский? – размышлял он, с тоской глядя на испещрённый каракулями лист. – Мой отец был сапожником, и был, надо сказать, куда счастливее в своём ремесле. Он имел дело с кожей, которая хотя бы поддаётся. А я имею дело с людьми и бумагами. И то и другое обладает завидным талантом создавать проблемы на пустом месте».

Отвлекшись от своих размышлений, констебль перевел взгляд на предмет, лежавший перед ним на столе, рядом с потрёпанным делом. Забавная вещица. Старинный серебряный браслет, явно восточного или, может, египетского происхождения. В центре – изящное изображение птицы, цапли или ибиса, а по кругу, с равными промежутками, девять зеленоватых камней, похожих на лунные. Браслет был снят с запястья того самого утопленника, молодого мужчины, найденного этим утром в тине у доков. Вещь красивая, изящная, но на ней теперь лежала тень трагедии.

«А славная штука, – подумал констебль, взяв её в руки. Она была холодной и удивительно живой на ощупь. – Моя Оливия любит такие побрякушки. Вечно ворчит, что я никогда ничего не дарю, кроме практичных вещей. «Эмиль, – говорит, – рождественские носки – это не подарок, а издевательство». Эх, скоро её день рождения, и надо опять что-то придумывать… А эта вещица… смотрится богато. Найденное – не украденное, как говорится… Хотя, конечно, нет…»

Он вздохнул, отложив браслет. Совесть – удивительно неудобная вещь, особенно для полицейского с небольшим жалованьем. Его размышления прервал резкий стук в дверь, и в кабинет, не дожидаясь ответа, вошёл молодой капитан Джеральд Смит. Человек с идеально закрученными усами и взглядом, полным непоколебимой уверенности в своём праве вторгаться куда угодно.

– Харрисон, вы всё ещё возитесь с этим протоколом? – произнёс он, и его голос прозвучал, как удар хлыста по спинам ленивых лошадей. – Я битый час жду вас с отчётом по ограблению на Флит-стрит! Закругляйтесь, ради Бога!

Взгляд капитана упал на браслет. В его глазах мелькнул быстрый, как бросок змеи, интерес.

– Это с сегодняшнего трупа из Темзы? – спросил он, уже протягивая руку.

– Да, сэр! – Харрисон инстинктивно выпрямился.

– Дай-ка посмотрю… – Капитан взял браслет, покрутил его в пальцах. Вещь вновь будто ожила в его холеных руках. – Да, занятная безделушка… Я, пожалуй, сам её оформлю и сдам в вещдоки. У вас, Харрисон, вечно уходит времени больше на писанину, чем на раскрытие самого преступления. Шевелитесь, копуша! Улицы Лондона не будут патрулировать себя сами!

С этими словами он, небрежно поигрывая браслетом, вышел из кабинета, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение полной безнадёги.

Констебль Харрисон медленно опустился на стул. «Воистину болван с тараканьими усищами! – подумал он с редкой для себя яростью. – Интересно, он так же ловко шары в бильярд катает, как улики из протоколов вынимает? Или, может, он и в бильярд играет по своим правилам – чужими шарами?»

Он снова вздохнул и потянулся к перу. Чёртовы бумаги никуда не делись. Лондонский карамболь только начинался, и его, констебля Эмиля Харрисона, только что словно выбили с игрового стола его жестокой иронии судьбы. А шары, меж тем, продолжали своё движение, готовясь к новым, непредсказуемым столкновениям.

Существует широко распространённое, хотя и совершенно ошибочное мнение, будто одиночество в большом городе – вещь унылая и гнетущая. Фердинанд Пирс, оставшийся на две недели полновластным хозяином половины дуплекса на одной из скромных улочек Вестминстера, готов был с этим поспорить. После вчерашнего отбытия его родителей, Ричарда и Алисии Пирс, на морской курорт в Брайтон, он обнаружил, что одиночество бывает разным. Бывает одиночество узника в камере-одиночке, а бывает – отшельника в собственных апартаментах. Причём отшельника, располагающего неплохой библиотекой, полностью укомплектованной кухней и запасом джема, которого хватило бы, чтобы усладить горло самого прожорливого отшельника во всей христианской Европе.

Он развалился в глубоком кожаном кресле в гостиной – кресле, которое его отец, известный инженер-мостостроитель, использовал исключительно для того, чтобы, сидя в нём, с важным видом читать газеты, демонстрируя тем самым свою респектабельность. Кресло, освобождённое от бремени родительского авторитета, оказалось на удивление комфортным. Воздух в комнате был густым и неподвижным. Пылинки, подхваченные последними лучами заходящего солнца, которые робко пробивались сквозь щели между портьерами, плясали в их багровом свете немой и безумный танец. Фердинанд следовал взглядом за этим мельтешением, находя в нём странное, почти гипнотическое успокоение.

Тишина – вот что было самым непривычным. Не та благословенная тишина, что наступает глубокой ночью, а тревожная, гулкая пустота, возникшая на месте привычного уклада. Отсутствие размеренного скрипа отцовских перьев в кабинете, отсутствие лёгкого, как шелест крыльев моли, шуршания платья матери по ковровым дорожкам. Ричард Пирс, наставляя перед отъездом сына, произнёс свою обычную речь с таким видом, будто оставлял его не в родном доме, а на ответственной вахте одного из своих сооружений.

«Прояви особую ответственность, Фердинанд, – говорил он, поправляя очки. – Не забывай о распорядке, чистоте и чести. И, пожалуйста, – тут его взгляд становился особенно пронзительным, – никаких излишеств».

Под «излишествами» он, безусловно, подразумевал любые попытки превратить их безупречно чистое, строгое жилище, в место, где пахнет не мебельным воском и дисциплиной, а, не дай Бог, хаотичной жизнью. Фердинанд лениво перевёл взгляд на потолок с лепным карнизом, безупречно белым, как зубной протез дантиста. Он был царём этих квадратных ярдов. И, как всякий уважающий себя монарх, испытывал приступ скуки, граничащей с желанием переписать всю историю Великобритании или объявить войну соседнему государству.

Соседнее государство, в лице семьи Паркеров, обитало по ту сторону общей стены. А общий палисадник перед фасадом их старинного двухэтажного дуплекса формально разделяла клумба с декоративной капустой. И если дом Пирсов напоминал музей, где всё можно было трогать, но только через стерильную салфетку, то дом Паркеров был живым, дышащим, шумным и пахнущим организмом. Пах он, в основном, свежим хлебом, исходящим от пекаря, мистера Паркера, и резким ароматом лака для волос – данью профессии миссис Паркер, парикмахера. Сейчас и оттуда доносилась лишь приглушённая возня – похоже, Уолли, их двадцатиоднолетний сын-оболтус, копался в своём мотоцикле во внутреннем дворике. Звук этот, обычно раздражающий, сейчас казался Фердинанду почти родным. Единственным доказательством, что мир за стенами ещё существует и даже по-своему функционирует.

Мысль о мире вернула его к другой, куда более насущной проблеме. К Джулии. Джулии Нуньес. При одном её имени в груди что-то сладко и тревожно сжималось. Она была его глотком свежего воздуха, его личным, сбивающим с толку и таким желанным нарушением всех правил. Дочь испанских эмигрантов, людей состоявшихся, но живших скромно, Джулия обладала огнём, которого так не хватало бледному, педантичному миру Фердинанда. Но Джулия, при всей своей живости и насмешливом блеске в глазах, оказалась непоколебима в вопросах приличий.

«Нет, Ферди, ни за что! – заявила она ему вчера, с решительным видом потрясая своим изящным пальчиком. – Пока твоих родителей нет, я не переступлю порог твоего дома. Мне что, с ума сойти и нарушать приличия? Чтобы потом вся твоя родня и соседи смотрели на меня, как на падшую женщину? Да твоя матушка, я уверена, за милю чувствует неподобающие мысли! Могу только ненадолго заглядывать к тебе днём. Или вечером посидеть на скамейке у дома. И это всё!»

Он пытался возражать, ссылаясь на их взрослость, на уникальность ситуации, но она была непреклонна, как скала Гибралтара, откуда, собственно, и была родом её семья. Всё, что она ему позволила, – это их обычные прогулки, визиты в кофейню при кондитерской на Бейкер-стрит, где она с наслаждением уплетала эклеры, облизывая крем с кончиков пальцев, сводя его с ума, или, в лучшем случае, поход в кино. «Приличные места», – как она это называла. Фердинанд со стоном откинулся на спинку кресла. Он был пленником собственного дома, царём, которому не над кем было царствовать, и мужчиной, чья возлюбленная предпочитала общество эклеров уединению в его обществе.

Чтобы отогнать накатывающую волну фрустрации, он решил обойти свои владения. Дуплекс, в котором они жили, был одним из тех крепких, респектабельных домов, что сохранились в Вестминстере с конца позапрошлого века. Два абсолютно симметричных входа под одним общим фасадом из темно-красного кирпича, два ряда таких же одинаковых окон с белыми рамами. Фасад их половины, благодаря стараниям матери, всегда безупречно выкрашен, латунная дверная ручка начищена до зеркального блеска. У Паркеров же краска на откосах слезала, а на их половине палисадника за общей клумбой буйно росли одуванчики и какие-то сорняки, которые миссис Пирс в разговорах с мужем презрительно именовала «растительностью, недостойной Вестминстера».

Фердинанд Пирс прошёл из гостиной в столовую. Длинный стол, накрытый тяжёлой скатертью, восемь стульев с гнутыми спинками – всё говорило о готовности в любой момент принять гостей, которые никогда не приходили. На стене висели гравюры с изображениями знаменитых английских мостов, немое напоминание о профессиональном долге отца. Воздух пах полиролем – тем самым мебельным воском, который был неотъемлемой частью атмосферы этого дома, вытеснившей когда-то все другие запахи.

Затем он поднялся по узковатой, но крепкой лестнице на второй этаж. Прошёл мимо спальни родителей – дверь была заперта, он проверил. Заглянул в свою комнату – строгая, почти студенческая обстановка: кровать, письменный стол, заваленный конспектами по зоологии, и книжная полка, где тома Дойла, Дарвина и Уэллса стояли в живописном беспорядке, будто учёные затеяли вечеринку. Но его манил другой кабинет – отцовский. Та самая комната, куда ему всегда был вход воспрещён под предлогом «не трогать важные чертежи».

Ключ, как он и предполагал, лежал на косяке двери, сверху. Секретность в этом доме была иллюзорной, как и многое другое. Фердинанд повернул ключ в замке и вошёл.

Комната казалась такой же, каким был и её хозяин: функциональной, аскетичной и лишённой каких-либо намёков на личные увлечения. Большой дубовый стол, на нём – чертёжная доска, аккуратные стопки бумаг, набор карандашей и канцелярские мелочи. На стене – подробная карта Лондона и несколько фотографий Ричарда Пирса на фоне различных инженерных сооружений, смотрящего на объекты с тем же выражением, с каким другие смотрят на своих любимых детей. Ни одной безделушки, ни одной случайной вещи. Фердинанд почувствовал себя чужим на этом плацдарме отцовской воли. Он потянулся к одному из ящиков стола. Тот был заперт. Это вызвало у него лёгкое удивление. Что мог хранить его отец под замком? Чертежи нового моста? Вряд ли. Семейные драгоценности? Смехотворно.