Читаем Капустница онлайн бесплатно
В третий день моей работы в баре, когда я красил решётку, хозяин привёл незнакомого мужичка со смешной бородёнкой пестиком.
– Сделай красиво, – сказал он, поставив его перед пустой стеной. – Чтоб лес был, озеро какое-нибудь, горы там, звери, птицы. Короче, название видел? Включи фантазию.
– Сколько у меня времени? – спросил мужичок.
– Суббота – крайний срок. В воскресенье открываемся.
– За три дня такое полотно? Ты шутишь? Это нереально.
– Ты долг отработать хочешь? Малюй. Можешь и по ночам, я тебя не ограничиваю.
– На краску денег хоть дашь?
Удивительный человек наш хозяин – все ему должны, в кого ни ткни.
В пятницу меня выдернули таскать и монтировать оборудование на кухню. На стене, во всю ширь, уже раскинулся пейзаж, слишком роскошный для пляжного бара. У горной гряды в глубине слева вершины сияли ослепительно белым, по центру розовели и к правому краю уходили в тёмно-голубую тень.
Там, в ночном небе, мерцали звёзды, висела Луна с ярко освещённым левым боком и таинственным правым, где в кромешной мгле едва угадывались оспины кратеров. В фантастическом лесу сидели на ветках птицы, из пруда высовывал оскаленную пасть крокодил. Листочки, лепестки, травинки – всё было выписано старательно и искусно. Я, как шёл, с микроволновкой в руках, так и замер в восхищении.
– Нравится? – спросил мужичок, отрываясь от рисования чешуйки на боку выпрыгнувшей из воды рыбы.
– Нет слов.
– Смотри.
Он бросил кисточку в банку с водой, вскарабкался на стремянку и воткнул штекер в розетку. Во всю длину засветились плафоны, и сразу неоновым светом загорелись светлые части картины.
– Люминесцентная краска. Сейчас светло, не очень хорошо видно…
– Я вижу. По-моему, без ламп лучше.
Он глянул на меня с удивлением, как на внезапно заговорившего пса, и кивнул:
– Я тоже так думаю, но у хозяина своё видение.
– Много денег должен?
Мужичок окинул тоскливым взглядом своё творение и открыл банку энергетика.
– А сам как думаешь?
В воскресенье я принял бар. Картина была полностью готова: появились козочки, лев с львицей, ягнёнок, совсем не страшный медведь. Рассмотреть в подробностях её я не успел. Хозяин взял меня за плечо и вывел наружу.
За стеной, на выжженой траве, на надувном матрасе спал кто-то, плотно замотанный в шерстяное одеяло. Хозяин ткнул в свёрток пальцем и сказал:
– Это Арсений, мой друг. Денег с него не брать. Всё, что съест или выпьет, пиши на отдельный счёт и сдавай мне… И не вздумай что-то приписать, полиняешь в разы сильнее, понял?
Не дожидаясь ответа, он прошёл в дальний угол бара, где лес тонул в ночи, и на ветвях сидели совы. Там, свернувшись в клубок, лежал создатель этого полотна. Хозяин ткнул его в спину носком кросовка.
– Вставай, тут не ночлежка.
Мужичок поднялся, стянул со лба фонарик на резинке.
– Мы в расчёте? – спросил он.
– В расчёте, в расчёте! – Хозяин тычками погнал его из бара. – Иди отдыхай!
Ближе к обеду, когда солнце добралось до матраса, из-под одеяла выбрался Арсений – голубовато-бледный, как лягушачье брюхо, оплывший, с вислым животиком. Не открывая глаз, он взгромоздился на барный стул.
– Пиво и печеньку, – начал он фразой из барного анекдота.
– Печеньку не ешьте, я лучше орешков насыплю, – в том же духе ответил я.
Арсений залпом выхлестал половину бокала и открыл глаза, а я открыл счёт.
От "друга хозяина" я добра не ждал, но Арсений оказался лёгким, как весеннее облачко – пальцы не ломал, глотку не драл. Целый день сидел у стойки, наливаясь пивом и недорогим виски, временами ненадолго спускался на пляж окунуться, снова влезал на стул и пил, балагурил, рассказывал забавные истории о московском клубе, где служил шеф-поваром. К ночи набрякал и нетвёрдой походкой протискивался сквозь скачущую толпу к своему матрасу за расписной стеной, и так каждый день.
Потом загуляла одна из моих официанток, и наш шофёр Феликс привёз новую.
Я посмотрел на неё, посмотрел на водителя и спросил:
– Сдурел?
– Принимай пополнение! – уверенно ответил он.
Я его уверенность не разделял. Перед барной стойкой стоял ребёнок: нежное создание мне по плечо, на хрупком стебельке – удивительный цветок: детская мордашка, щёчки-ямочки, огромные сияющие глаза с пушистыми ресницами, и вокруг всего этого ангельского великолепия – ослепительный шар кудрявых золотистых волос.
– У тебя опыт работы хоть есть? – спросил я.
Она перевела на меня восторженный взгляд и ответила:
– Нет, но я быстро научусь! Честно-честно!
Фанерно-крашеную роскошь нашего пляжного бара она разглядывала, как сказочный дворец. Я с тоской воззрился на Феликса:
– Ну куда это дитё к нашим пьяным волкам выпускать?
– Намана-намана, – ответил тот. – других все равно нет.
Феликс уехал, я вручил ей швабру, она взяла и отправилась драить палубу.
Без разговоров, с улыбкой, пританцовывая и подпевая чему-то, будто не грязная это работа, а игра в магазин или дочки-матери.
Я позвал её раз, позвал другой – не реагирует. Подошёл сзади, слышу – напевает:
"Бабочки в моей голове…", – наушников под золотистым ореолом кудряшек не видно. Я тронул её плечо, она резко обернулась, вытаращив глазищи, вытянула затычки из ушей.
"Слышишь, "Бабочка", – говорю грубее, чем стоило бы и сразу, глядя в её испуганные глаза, об этом жалею, – когда бармен зовёт, отзываться надо!" За соседним столиком похмельная официантка отпаивалась минералкой с лимоном, из кухни выглядывал повар – так к новенькой "Бабочка" и приклеилась. Иначе её больше никто не называл.
Вопреки опасениям, первая ночь прошла без напрягов. Бабочка порхала по столикам, легко проскальзывала сквозь пьяную, разгорячённую толпу, топчущую танцпол. Она не улыбалась, нет – она сияла.
"Господи, – думал я, – из какой же оранжереи тебя, чудо, выпустили?" Тут заиграл знакомый мотив – диджей поставил какую-то ускоренную версию той, песни, что напевала утром Бабочка. Она взвизгнула:
"Бабочки! Обожаю!" С грацией ребёнка, исполняющего балетные па перед маминым трюмо, она выдала несколько пируэтов в обнимку с подносом, и все вокруг засмеялись, захлопали. Бабочка присела в глубоком реверансе и убежала на кухню.
«Какая ж ты бабочка? – подумал я. – Гусеничка ты в крапочку».
У этой сцены был ещё один зритель – Арсений. Он рассказывал какую-то пятьсот пятнадцатую байку про пьяных селеб в своём ресторане, я привычно-рассеянно протирал бокалы. Вдруг гладкая река его воспоминаний начинает скакать по порогам, мелеет, а потом и вовсе иссыхает. Я оторвался от протирки, смотрю – Арсений молчит, глаза опустив в бокал, и только крутит его по картонной "печеньке", а рядом со мной – запыхавшаяся улыбающаяся Бабочка.
Арсения не узнать: бросит незаметный взгляд на неё, и сразу прячет его в недопитое пиво. Бабочка, ничего не заметив, схватила тряпку и побежала, танцуя, столы протирать. Только ушла, Арсений посмотрел на меня так, будто у него кто-то умер, сполз со стула и ушёл. Кажется, впервые в жизни я увидел тот момент, когда человек внезапно и необратимо влюбился.
Его не было до утра. Вернулся, когда зал был почти пуст – вялая пара на танцполе сонно мяла друг другу филей, да за столами сидело несколько сомнамбул, остальные: кого увезло такси, кого увели тёмные заросли окрестных кустов. Диджей спал, запрокинув голову, в кухне пьяно храпел повар. Одну официантку я отпустил отдыхать. Вторая, Бабочка, убирала с освободившихся столиков посуду. Я сводил счета.
Краем глаза я заметил какую-то несуразность. В арке под нарисованными густо-зелёными ветвями стоял Арсений. Он держался в тени, я видел только его бледное лицо с напряжённо сжатыми губами. Я вопросительно качнул головой, он он смотрел не на меня. В зале, тихонько напевая под нос, протирала столик Бабочка. Почувствовав мой взгляд, Арсений вздрогнул и отступил в тень.
С тех пор Арсений из бара больше не уезжал. Не знаю, как на другой смене, а на нашей он целый день бродил по залу, а по ночам спал на надувном матрасе за стенкой. Он рассказывал свои истории, но сбивался и замолкал, только появлялась Бабочка. Взглядом, полным боли и тоски, он следил за ней, густо краснел, ловя мой взгляд, и сразу заказывал выпивку. Пил недорогой виски, опрокидывая в раскрытый рот и занюхивая запястьем, все больше и больше пьянел, но каждый раз, когда я думал, что вот, сейчас Арсений наберётся смелости и подойдёт к Бабочке, он сползал со стула и, шатаясь, уходил к морю.
Так смена шла за сменой. Старшая официантка научила Бабочку своим нехитрым премудростям. Теперь, получив наличные со сдачей, она тоже поправляла салфетки, переставляла кувшинчик с цветочками – делала что угодно, лишь бы клиент сказал "Спасибо", на что улыбалась и отвечала:
"Это вам спасибо!", ведь "Спасибо" клиента – это "сдачи не надо".
Улыбаться Бабочка умела. От её улыбки невозможно было не улыбнуться самому, и, конечно, почти всегда сдача оставалась у неё.
Один раз, когда Арсений остужал голову в море, а все столы были помыты, заготовки сделаны, салфетки расставлены, Бабочка сидела на пустой кеге и сосредоточенно чиркала что-то в блокноте.
– Чаевые считаешь? – подколол я её.
– Не, рисую.
– Покажешь?
Она протянула блокнот:
– Смотри.
Конечно же там были бабочки. Большие и маленькие, на удивление хорошо нарисованные.
– А где живот? – спросил я.
Она растерянно на меня посмотрела, растерянность сменилась пониманием, и по центру листа появился закрашенный кружок.
– Что это? – теперь не понял я.
– Пупок!
Всю смену я ходил и улыбался, а около часа ночи случилось то, чего я так долго опасался. В этот вечер не случиться чего-то плохого не могло.
Бывает что-то в воздухе, от чего люди, пьянея, не веселеют, а наливаются дурной злобой.
Воздух в баре искрил и пах скорой дракой. Танцпол был пуст, по кухне заказов почти не было, с бара в зал шёл крепкий алкоголь. Диджей поставил немецкое техно и свалил курить, по времени скурил, наверное, пачку. Моя опытная официантка ходила с каменным лицом и особенно старательно никого не касалась, одной Бабочке всё было ни по чём – то там, тот тут среди сгорбленных спин мелькала её светящаяся в ультрафиолете футболка.
Я достал из морозилки ещё две заиндевевших бутылки водки и сунул на их место тёплую, а, когда закрыл дверь, а за ней стояла Бабочка. Её била крупная дрожь, ручки сжались в кулачки, глаза полны слёз. Странным движением, как сломанная механическая кукла, она дёргала подбородком в сторону зала и повторяла:
– Он… Он…
– Что "он"?! – спросил я как можно строже. На стойке лежал целый веер невыполненных заказов и истерика официантки мне была совсем не в кассу.
– Он…
Я сунул ей стакан с водой:
– Выпей, выдохни и скажи, что случилось.
Дробно стуча зубами, она выпила и выпалила:
– Он меня облапал! Усадил на колени и облапал! Он… рукой… залез ко мне… в трусики!
– Кто он?
– Мужик, пьяный, с "два-три".
Третий стол во втором ряду. У стойки ждала свой заказ вторая официантка.
– Знаешь, кто на "два-три"? – спросил я.
– Знаю. Мясной павильон держит на рынке, редкий мудак, и дружки такие же.
– Возьмёшь?
– Щас. Её стол, пусть учится.
Я посмотрел на Бабочку, и она замотала головой:
– Нет-нет-нет, я и близко не подойду, я лучше прям сейчас уволюсь.
Выхода у меня не было. На охране хозяин экономил, а я – не боец ММА.
Хилый диджей, две официантки, да повар, который в кухню боком входил – вот и вся моя армия. Я выудил счёт столика "два-три", сумма на нём стояла приличная – я за две смены столько не заработаю – и пошёл.
За столом сидят четверо здоровенных мужиков. Есть такая порода богатырей, свининой откормленных, водкой проспиртованных – кулаки с пивную кружку, ряха отпескоструена, на коленях – десятивёдерное тугое пузо. Вроде, и сала там на среднюю хрюшку хватит, а силы в ручищах немеряно. На меня и одного б хватило, а их четверо. Стою перед ними в чёрной жилетке, да в бабочке, уместный, как императорский пингвин в клетке с медведями. Один, что с краю, поднимает на меня голову, поднимает тяжело: в счёте два литра бурбона, семь кружек пива.
– Слышь, халдей, – говорит, – мелкую позови, мы не договорили.
Я, как могу твёрдо, а значит совсем не твёрдо, и чуть не сорвавшись на козлетон, отвечаю:
– Она не будет обслуживать ваш стол.
Сложив руки на груди, он смотрит на меня, как на неведому зверушку.
– Ты, наверно, не понял. Мелкую сюда зови.
Я кладу на стол счёт.
– Оплатите, пожалуйста, и я прошу вас покинуть наше заведение.
Он с преувеличенным вниманием вглядывается в бланк и переглядывается с друзьями:
– Не, слышали?
Все громко ржут.
– Слышь, ищи работу, придурок… Лежачую. Первое, что я сделаю – сломаю тебе ноги.
Он вцепляется руками в стол, и мне кажется, что сейчас столешница хрустнет и разломится. Я оглядываюсь. Из проёма кухни высунула испуганную мордочку вторая официантка, Бабочки и повара не видать, диджейский пульт по-прежнему брошен, и я всерьёз начинаю беспокоиться о здоровье диджея – столько курить! Арсений, пьяный в дымину, спит где-то там на своём матрасе, на его счету сегодня стало на ноль семь вискаря больше, да и какой из него боец?
Мне ужасно хочется сохранить и лицо, и морду – она у меня вполне востребованная, и девчонкам нравится, но я понимаю, что чем-то одним придётся пожертвовать. Скорей всего, вместе с ногами. Как пленный солдат на допросе повторяет личный номер, я твержу: "Оплатите, пожалуйста, счёт и покиньте заведение", прекрасно понимая, что платить никто не будет, а из заведения вынесут меня.
Обидчик Бабочки поднимается, нависает надо мной, от него несёт водкой и кровью – запах сырого мяса въедается в кожу, его не вывести. С него могли б писать Халка – двухметровая гора мышц. Кругом толпа, но за бармена никто вписываться не будет: бармены гады, они обсчитывают и не доливают, на клиентах наживаются, официанток тискать не дают.
– Слышь, я пока по-хорошему… Мелкую сюда гони быстро.
– Она не проститутка.
– Она офси… Офсянка. – Почти "овсянка", но смеяться не хотелось. – Не хрен недотрогу строить. Если такая нежная, пусть в библиотеке работает.
Давай, халдей! Ещё есть шанс на своих ногах уйти.
Я снова завожу:
"Оплатите, пожалуйста счёт", – я ничего больше сказать не могу, да и смысла нет, повторяю эту фразу, как мантру, за неё кое-как и держусь, и тут на плечо мне ложится чья-то рука и сдвигает в сторону, а на моём месте оказывается какой-то пузатый коротышка. За ним ещё один человек, в котором я узнаю хозяина соседнего бара.
– Ща разрулим, – говорит он, – ща кум ему разъяснит про места, где тот не был.
Случилось чудо: Бабочкин обидчик сник, осел на стул, и теперь коротышкакум нависает над ним, а здоровяки-друзья разглядывают потолок.
– Кум – замначальника ОВД, он этого урода знает, закрыть может на раз, а тот на зоне не был ещё, вон как моросит.
И правда, вижу: клиент лезет за бумажником, старательно отсчитывает деньги, слюнявя пальцы. Дёргает дружков – купюру разменять. Кум ждёт.
– А ты молодец, хорошо держался! – кричит мне в ухо хозяин соседнего бара. – Иди ко мне работать, под тебя место освобожу.
Приходится сильно напрягать связки: музыка ревёт. Диджей курит -, дискотека идёт. Я ничего ответить не могу, хоть и понимаю, что хуже от этого точно не будет. Меня начинает сладковато подташнивать – опасность чудом миновала, и теперь накрыло откатом.
