Читаем Капсула Шумлянского онлайн бесплатно

"Следует помнить, что спящая красавица была на сто лет старше принца. Она принадлежала к другой эпохе. "

Из предисловия к переводу,

Лондон, 1877 год

Альберт сидит на лавке, глядит на свои колени. Бледно-зеленая ткань выцвела и слегка лоснится. Под лавкой толкутся голуби, булькая и воркуя. Вправо и влево аллея тянется бесконечно.

Альберт поднялся, пошел. Птицы кинулись врассыпную. Солнце тронулось следом, прячась за фиолетовые стволы. Альберт блаженно поежился, ласково улыбнулся. У Альберта изнутри вырвались мысли о Лизе, и встречные устыдились его лица.

Женюсь! Слава Богу…– Он вытащил телефон, протер гладкий пластик, стирая свои отпечатки. Экран осветился. Он выбрал «Лиза». Нажал кнопку вызова. Дернул плечом. Выключил телефон и спокойно убрал в карман.

Лиза открыла глаза, а вокруг темно. Пошарила рядом руками – мокро и горячо. Тесно. Жмёт голову, плечи.

– Альтик! – хотела позвать, но звука не удалось. По рукам заструилось что-то приятно горячее. Распахнула глаза пошире – ни зги; глухо бормочут во тьме пузырьки.

«Где ты?» – хотела спросить, но вместо слов сдавленно прожурчала. Вывернулась, натужилась, коленками раздалась – в ответ полыхнуло красным, сдавило крепче. Лиза сосредоточенно извивалась. Концентрические движения мягких стен втягивали в неизвестность. Макушка уперлась в теплое, тело перекрутилось. Воспротивилась, раздалась локтями, в стенки уперлась крепче. Вместо свободы – напротив – не стало легче. Сдавило всерьёз. Захотелось кричать. Но звука не получилось, и Лиза рванулась всем телом, силясь собой разорвать мокрые стенки.

Протяжный нечеловеческий звук, прозвучав, будто стон железнодорожной цистерны, скомкал и смял ощущения Лизы уже окончательно.

Альберт Шумлянский – философ и мизантроп. Людей как-будто не любит, но девушкам делает исключение. Особенно если выпьет. Выпивать в силу занятий приходится часто. То зайдут "в гостёчки" социопаты и звякнут карманами дружно. То дедуля пришлёт бутыль сибирской настойки на травах. В общем, всякое довелось попробовать. У Альберта дома тепло. Девчонки на подлокотниках кресел – вырастают как будто опята, стоит зажмурить глаза после первой рюмки. Сами собой выпадают из шкафа пузатенькие стаканчики. Время скользит, как по маслу – как будто в арабской сказке.

Шумлянский живет в интереснейшем месте – в двухкомнатной мастерской, но использует не по назначению. В модных течениях жизни, если это понятно. Будто сами собой, приплывают с прибоем гостей в квартиру предметики и ложатся на полки легко, будто там исконно и обитали. Натурально, этакая музей-квартира. Место встреч моховитой богемы и свежей бамбуковой поросли.

И однажды упругим вечером в сладкой пене девчонок блеснула Лиза.

Удивленно глазами погладила пыльные стены, аккуратно присела на краешек стула. Нежными пальцами расплела длинную косу. Шумлянский старался увидеть, но форма ее груди скрывалась под свитером искреннего оттенка.

Пересел к ней поближе. Принюхался, присмотрелся.

Отодвинулась. Целомудренно юбкой накрыла колени, но рюмку уверенно в руки взяла. Выпила и не поморщилась. Альберт одобрил свой выбор.

В общем, с Лизой у них закрутилась игра.

Лиза тонула во сне. Вокруг волновалось море, но не воды, а древесных упругих крон. Дубы и баньяны, и мягкие шапки сосен росли, формируя лесную волну собой. Жухли и падали в грязь реликтовые гиганты, хрусткая зелень врывалась в низины и заполняла всё. Хозяйка Луна и владыка Солнце по кругу мчались над этим зеленым морем. Лиза доверилась лесу и утонула в нем.

Пейзаж задрожал пеленой, будто яркое покрывало, рассыпался на молитвенные флажки. Между цветных лохмотьев высунулось лицо умеренно бородатое, растянутое в улыбке. Лиза, что было сил, его оттолкнула прочь. Легко, по широкой дуге, как будто на карусели, на смену мужчине явились родные черты темнокожей женщины. К ней потянулась Лиза из самого живота, коснулась, и всё исчезло, как тело флага легко улетает за взмахом древка.

Лиза была неизменно разной, и потому Шумлянский откладывал окончательное на завтра. Думал привычно – завтра совру, что занят. “Лиза! Иди домой!”. И снова пойдут опята, совсем как раньше.

И однажды Альберт это вслух произнёс.

А Лиза в ответ засмеялась.

Поцеловались в прихожей чуть ближе к краешку рта, поболтали о том-о сём. Обсудили, как коротко щелкают часики. Безделушки блестели вдоль зеркала, из которого милостивый Король улыбался вместо привычного, пыльного Альберта.

Альберт вышел из парка и всё-таки позвонил.

«Лиза!» – розовощекая мама, смеясь, крикнула колобку в бирюзовом комбинезоне, стремительно прошуршавшему мимо Альберта.

Альберт сдержать улыбку не смог. В трубку шепнул: «Жди! Я иду!» и воспарил над вечерним городом, теряя чеки и фантики из карманов блаженно распахнутого пальто. Приземлился на третьей скорости, по ступенькам влетел, практически не касаясь, а дальше усеял одеждой маленький коридор. Пробился, втиснулся и прошептал «люблю» в сомкнутые ресницы.

Ресницы затрепетали.

Лиза сжалась вокруг него, вобрала, обхватила и вывернулась наружу, снежно-синей лазурью плеснула и гаснущей в небе искрой. Завернули, заправили плотный кокон из пуха, подоткнули со всех сторон и ушли в тепло.

Вдох причинил нестерпимую боль, глаза открылись с усилием. Люди огромного роста склонились к Лизиному лицу. Их взгляд демонстрировал страх, сомнение и тревогу, как будто Лизина жизнь почти подошла к концу.

– Что вы со мной сделаете? – попыталась вскричать Лиза, но осознала, что в горле клокочет желе. Звякнул металл – чуждо, коротко, жутко. Лиза колени прижала к себе, схватила крест-накрест себя за локти. Огромные люди в ответ обернули её чем-то вроде смирительного халата приятно-мягкого.

– Перестаньте! Опять? Вы кто? Прекратите! Отстаньте! – заплакала Лиза, уставшая от событий – Альберт! Где Альберт? – Слова выходили плохо, речь казалась тугой и невразумительной.

– Альтик! – крикнула, что было сил. Сквозь густую слюну в ее горле проклюнулся чистый звук, и большие фигуры зацокали и отошли. Отступила тревога в ответ на громкое Лизино «А-а-а-а!».

Свет мелькнул над глазами, тесно прижало лицом к чему-то теплому. Лиза закопошилась, стараясь освободиться, и ртом широко открытым за что-то мокрое зацепила.

Губы сразу же онемели. Сквозь первую сладость раскрылось солоноватое, горечь, кислое, снова сладость – Лиза, больше не думая, стала пить. С каждым глотком сведенные мышцы тела безудержно расслаблялись и унимались болезненные подергивания лица.

Покой пропитал Лизу. Лиза легко уснула, и во сне забыла стремительно, кем она прежде была.

Прошло три года. Альберт стал петь имя Лизы намного реже. Всё чаще молчал в ответ на ее звонки. Голос её утратил песцовый подшерсток нежный и лез желтизной чего-то, похожего на лису.

Альберт устал. Он был нежно привязан к Лизе, однако её лицо больше не призывало: «Пли!». Солдаты Большой Любви сдали победное знамя на гимнастёрки, простынки и носовые платки. Грозная пушка дремала в долине тайной, где перед этим азартно вела бои.

Альберт, как раз на углу Чайковского стоя, держал телефон возле уха и озабоченно хмурил лицо, когда поймал в отраженьях витрины простое чудо – движение красного платья сквозь летний зной. «Да, Лиза, конечно да! Отдыхай, я приду не скоро!» – торопясь и радуясь, выключил телефон. Замер, глядя через плечо. Догнал это платье и получил в ладонь тепленький локоток, запутался в красном подоле своим коленом. Ольга, вы меня помните? Да, Шумлянский Альберт. Было: картинная галерея… Именно! Да ну что вы! Тоже о вас вспоминал, буквально вчера…

Дальнейшее помнилось смутно. Лиза боролась отчаянно. В жажде освободиться вывихнула плечо и поплыла по волнам нестерпимых судорог к фазам короткого забытья. Страшная сила толкала, мяла, влекла. Ввинчивала макушку в отверстие узкое неприятно, как амбразура в каменной кладке. Истерзанным комом кожи и слабых костей тело ползло в неизвестность, не чувствуя сил шевельнуться, но чувствуя страх.

Ужас достиг апогея! В макушке тихонько щелкнуло.

Повинуясь давлению, Лиза, став неожиданно тонкой, выскользнула куда-то, как взбитые сливки из кухонного шприца.

Альберт погладил взглядом всплески безбожно красного, и не спеша завернул за угол. Нырнул в гулкое Питерское парадное, огляделся, добыл ключи из секретного углубления под дверями. Первое, что увидел, войдя домой —Лизины маленькие сандалии, косолапо составленные под вешалкой. Второе – Лиза, похоже, сидела без света – было совсем темно. Виновато-бодро туфли свои разбросал , выпростался из рукавов, бросил куда-то пиджак. Потирая руки прошлепал по коридору. Скрипнул дверью – Лиза! Ты спишь? (хорошо, если так)

Просунулся в темную щель и шагнул к кровати.

В сумраке комнаты мебель похожа на каменные массивы. Врываясь в окно, свет фонаря тратит силы на освещение рисунка паркета, чашки вчерашнего чая и скомканного носка. И, неловко взбираясь на край кровати, гладит колено и кисть руки, выступающие из одеяла. Пальчики – просто прелестны на фоне шелковой простыни.

Альберт опустился на пол рядом с кроватью, привычно сунулся носом в эту ладонь. Кисть, против его ожиданий, была холодной, не разогнулась навстречу дыханию.

Ой.

Лиза? Лиза!!!

Разметав подушки, вытряхнул тело из одеяла, из кокона нежных волос высвободил лицо. Подбородок с сухими губами скользнул под его ладонь. Лиза! Лиза! – тряс ее плечи, кричал, обвинял. Щелочки Лизиных глаз созерцали пустой потолок.

Отпустил ее, отступил на угол кровати, с ужасом и надеждой глядя в упор. Серебрились атласные лямочки нежной сорочки, волосы мягко струились вокруг головы. Тело Лизы лежало совсем спокойно, но сама она находилась уже далеко.

Двадцать четвертого декабря предыдущего года снег летел вдоль сухого асфальта, белой мукой набивался между холодных щечек камней, блестящих на спусках набережной. Крошево льда мирно лежало вдоль берегов, оставляя зеркальную гладь лентой посередине. Яркие пятна огней плавали в этой воде празднично и невинно. Лиза и Альберт, продрогнув во время прогулки, зашли к Ипполиту и Хлое напиться чаю. А после – пошли читать, в небольшую гостиную.

У Ипполита и Хлои, как повелось – хорошо и чисто. Хлоя грохочет на кухне, пища шипит на сковороде.

Альберт, что-то тихо под нос воркуя, садится в кресло, укрытое старой овчиной. Руку протягивает к маленькому графину. Блестящая капля скользит по стеклу и прячется между донышком и столом. Есть ли у капли свобода воли? Хочет ли бесполезно кануть в лужицу на столе? Беззвучно трясется пол, вибрируют в рамах стёкла оконные.

Кожу, сухую и тонкую, хочется снять, как кожуру банана. Хочется выбросить мозг, гремящий как внутренности матрёшки.

Альберт Шумлянский ведет по лицу рукой, глядя во двор. Люди входят в парадное – три ступеньки, а другие выходят обратно. Напоминает выдох и вдох. Этакая возня! Как же противны люди… Потные бороды, плотные животы. Стрелки на тонких чулках, мокрые взоры, рыхлые формы. Дети, которые не были результатом мечты.

На краю стола – похоронная урна. На крышке блестит завитушками имя Лизы – украшение горькой правды.

Альберт смотрит на урну, трогая пальцем ухо, и говорит :

– Думаешь, ты – однозначно лучше? Но это глупо. В сущности, ты – это только ты.

Черные кудри на зимнем ветру и глаза в слезах: женщина, на которую стала бы Лиза похожа, если б не умерла. Слова растворились в ветре – он молча смотрел, как шевелятся губы, но расслышать слова не мог (и не очень хотел), но кивнул. А значит, что-то пообещал. И теперь эта урна на этом столе означает, что он должен куда-то с ней ехать.

Должен, как все мы когда-нибудь будем должны.

Собственная оболочка стала ему тесна, мучительна. Он вскочил, рванулся в рабочую комнату, снова вернулся к урне и сел. Налил себе рюмку водки, поднес ко рту, но затем с гневным возгласом выплеснул в сторону мойки, нарисовав на полу мокрую загогулину. Метнулся в прихожую, обувь свою натянул, куртку накинул и к выходу кинулся, но споткнулся о Лизин сандалик, обрушился на пол и замер.

Спустилась ночь.

Ипполит, вернувшись из кухни, нажал на play, и из колонок донесся глухой рефрен, обрел бас, тихий вокал, и наконец перерос в музыкальную композицию, которая очень удачно …

Бессильно откинутый навзничь в малюсеньком коридоре Шумлянский увидел сон. Лиза была жива. Она отражалась в оконном стекле вместо лица Альберта. Сияла, смеялась, хмурилась и ругалась, а потом вдруг стала печальной, как будто ослабла. А потом взорвалась и исчезла – получилось не хуже, чем у упругого мыльного пузыря. Лохмотья Лизиной пены скользнули вниз и сгинули в синеве. Альберт понял, что едет в автобусе, сидя на мягком сиденьи. Кресла вокруг заняты все – в них медитируют одинаковые монахи. Вместо водителя – мальчик, лет примерно шести. Он через зеркало заднего вида подмигивает Шумлянскому, радостно и небрежно вращая руль.

Автобус несется, переливаясь ртутью, по горному серпантину. Монахи, не выходя из молитвенных поз, отклоняются от середины – вправо и влево. Шумлянский встает и идет к телевизору лобового стекла. Под колеса автобусу стелются тени – как будто слова по краю вращающейся пластинки. Альберт созерцает чернильные горы и линии электрических передач.

Пару кадров спустя луч автобусных фар освещает корову, стоящую посреди дорожного полотна. Выпуклый лоб и густые ресницы блестят. Альберт хватается за голову. Нервно кричат тормоза. Взвизгнули ветви по гладким бортам: автобус на полной скорости выпал с дороги к ласковым огонькам далеко внизу.

Альберт открыл глаза, прислушался – не показалось. Потёр ладонями кожу на голове, проковылял на затекших ногах, провернул ключ в замке. Огромной невнятной буквой в квартиру Шумлянского вдвинулся Ипполит.

– Здоров! Ты чего, собираешься уходить? – Кивнул вошедший на ноги Шумлянского, сбивая снег со своей меховой шапки. Шагнул в небольшую кухоньку. Одобрительно взглядом определил количество водки в графине, и опустился в кресло.