Читаем Кандидат партии онлайн бесплатно
Александр Александрович Крон
Кандидат партии
Пьеса
в трех действиях
Книга известного советского писателя Александра Крона состоит из двух частей. В первой части представлены пьесы: "Винтовка № 492116", "Трус", "Глубокая разведка", "Офицер флота", "Кандидат партии", "Второе дыхание". Во вторую часть вошли статьи Крона, посвященные театру.
От автора
Эти пьесы написаны давно. Первая - полвека назад, последняя датирована 1956 годом.
С тех пор я больше не писал пьес и уже многие годы пишу только прозу.
Для литератора, вдохнувшего запах театральных кулис еще в школьные годы, переход от драматургии к прозе связан с существенной перестройкой.
Глаз писателя в некоторых отношениях подобен фотообъективу. Для различной натуры существуют разные типы объективов, более того, - одна и та же натура, снятая различными объективами, дает несхожие изображения. Когда прозаик берется за драматургию или, что реже, драматург за прозу, происходит как бы смена объектива.
Когда меня спрашивают, как могло случиться, что драматург, четверть века активно и небезуспешно участвовавший в театральной жизни, так надолго, если не навсегда, от нее отошел, у меня на этот вопрос нет однозначного ответа. Меньше всего мне хочется ссылаться на трудности и огорчения, каких было немало. Еще меньше - возлагать вину на кого-либо или на что-либо от меня независящее.
Одна из причин - хотя и не главная: драматическая форма стала для меня тесна. В послевоенные десятилетия обозначился любопытный процесс: кинофильмы стали длиннее, а спектакли короче. Стало уже нормой, что спектакли идут с одним антрактом или даже совсем без антракта. Появилось множество пьес, рассчитанных на минимальное число участников. Драматурги, писавшие раньше симфонии, стали писать дуэты и трио.
Большинство моих пьес - в четырех актах. В них много эпизодических ролей. Пьесы, несомненно, грешат многословием, тем не менее сокращать их трудно. От некоторой громоздкости мне, вероятно, уже не избавиться. Не случайно, став прозаиком, я обратился к романной форме, а не к новелле.
Но есть еще одна причина, пожалуй, даже более существенная. Отдавши драматургии четверть века, я обнаружил, что у меня нет близкого мне театрального коллектива, нет театра-единомышленника, где режиссура была бы заинтересована не в случайных контактах, а во мне как в равноправном участнике общего дела. Я достиг к тому времени возраста, когда уже становится утомительным ощущать себя вечным дебютантом и лишний раз убеждаться, что твоя пьеса лишь повод для спектакля.
У моего покойного друга, драматурга и театрального критика Леонида Антоновича Малюгина, есть книга с программным названием - "Театр начинается с литературы". Я полностью разделяю его убеждение. Вопреки мнению многих театральных деятелей, я не считаю пьесу полуфабрикатом. В отличие от пищевых полуфабрикатов, несъедобных без дополнительной обработки, пьеса самостоятельное произведение, предназначенное для театра, но существующее и вне театральных подмостков. Не называем же мы полуфабрикатами сонаты и симфонии, хотя чтение нот - умение сравнительно редкое, требующее специального образования. Читать пьесы значительно легче, и за последние десятилетия заметно возросло число людей, не только любящих, но и умеющих читать драматургию, выработавших на основе своего культурного опыта своеобразную стереоскопичность видения, позволяющую им разыгрывать спектакли наедине с автором. Об этом говорят возросшие тиражи пьес и киносценариев. Многие прозаики охотно включают в свои сборники наряду с повестями и рассказами киноповести и радиопьесы; все чаще печатаются пьесы в журналах, вышли из печати и разошлись несколько многотомных антологий. Рассчитаны все эти издания в основном на читающую публику, театры по традиции предпочитают машинописные экземпляры или стеклографические оттиски.
Почти одновременно с этой книгой в издательстве "Художественная литература" выходит в свет двухтомное собрание моих сочинений. Только проза - романы и очерки. Но мой отчет перед читателями за полвека работы в литературе был бы неполон без избранных пьес и статей о театре. Они составляют как бы дополнительный, третий том. Я включил в него только те пьесы, которые, с моей точки зрения, имеют право на жизнь. Не исключена возможность, что театры еще вернутся к ним, но в основном книга адресована читателям, а вошедшие в нее немногие статьи делают излишним особое предисловие к пьесам и помогут читателям ближе познакомиться с автором.
Действующие лица
ПРОКОФИЙ АНДРЕЕВИЧ ЛЕОНТЬЕВ.
НИКОЛАЙ ПРОКОФЬЕВИЧ ЛЕОНТЬЕВ, его сын.
ЛЮДМИЛА ПРОКОФЬЕВНА ЛЕОНТЬЕВА, его дочь.
АНАТОЛИЙ АКИМОВИЧ ВОСТРЯКОВ, товарищ Николая.
ВЕРА ВАСИЛЬЕВНА ЕРМОЛАЕВА, работница, заместитель председателя завкома.
АЛЕКСЕЙ ГЕОРГИЕВИЧ ПЛОТОВЩИКОВ, секретарь парткома.
ВЯЧЕСЛАВ АЛЕКСЕЕВИЧ ЧАСТУХИН, главный технолог.
НИНА ПАВЛОВНА ЧАСТУХИНА, его жена, стенографистка.
ЛАРИСА ФЕДОРОВНА ВЕНЦОВА.
НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ КАСАТКИН, заведующий бюро рационализации.
ИНСПЕКТОР КОВАКО.
СТРАЖЕВСКИЙ, инженер-полковник.
ФИЛАТОВА, работница, секретарь цеховой партийной организации.
ГРОМОВА, технический секретарь завкома.
БЕНСКИЙ, дирижер клубного духового оркестра.
Действие происходит в Москве и под Москвой в первые
послевоенные годы.
Действие первое
ЛЕТО
Картина первая
Просторная, в три окна, комната в небольшом
одноэтажном домике. Домик окружен палисадником и
выходит фасадом на загородное шоссе, ведущее к одной
из московских застав. Железная дорога проходит
поблизости - гудки электрички доносятся отчетливо. В
комнате две двери - одна ведет в парадные сенцы,
другая - в смежную комнату. Посредине стоит обеденный
стол, накрытый цветной клеенкой. У стены - два
плоских светлого дерева книжных шкафа, между ними на
высокой тумбочке - старинного вида граммофон с
трубой. Рядом висит гитара. Под окнами - поближе к
свету - помещается громоздкое сооружение,
напоминающее одновременно слесарный верстак и
письменный стол ученого. Здесь соседствуют слесарные
тисочки, миниатюрный токарный станок, несколько
радиоприемников, телевизор и множество других
предметов, в назначении которых не так легко
разобраться.
Над столом - увеличенная фотография, изображающая
двух женщин в белых блузках, очень похожих друг на
друга. Сквозь чисто вымытые стекла окон видны рослые
подсолнухи и ствол молодой рябины. Моросит дождь.
За обеденным столом расположилась с книжками и
конспектами Людмила Леонтьева. Ей года двадцать три.
Часы пробили шесть раз. Людмила оторвалась от книги,
взглянула на циферблат, охнула, легко вскочила,
бросила на клеенку сложенную скатерть и выбежала.
Несколько секунд комната остается пустой. Затем из
сеней появляется сухонькая фигурка в костюме
табачного цвета, поношенном плаще и капитальных,
устаревшего фасона, мокроступах. Вошедшему лет
шестьдесят с лишком. Высокий изборожденный лоб,
тонкие губы, острый нос. Многозначительно сдвинув
брови и демонически усмехаясь, вошедший внимательно
оглядывает комнату. Людмила на секунду заглядывает в
дверь (в руках у нее горячая сковородка) и, заметив
пришедшего, кричит: "Папа! К тебе пришли! Слышишь,
папа?.."
На зов появляется Прокофий Андреевич. Лет ему тоже за
шестьдесят, он небольшого роста, лицо круглое,
свежее, гладко выбритое. Держится скромно, с большим
достоинством, очень внимательно слушает, говорит
негромко и неторопливо - к слову сказать, это черта
семейная. Он в рабочем фартуке, ноги обуты в
войлочные туфли, в руках разобранный электрический
утюг.
К о в а к о (так зовут вошедшего). Гражданин Леонтьев, не так ли?
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Леонтьев, да.
К о в а к о. Уточняю: Леонтьев Прокофий Андреевич, шестидесяти трех лет, уроженец Московской области...
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Города Москвы. Рожден в столице. А позвольте узнать...
К о в а к о. Не торопитесь - сейчас вы все узнаете. (Присел к столу, надел пенсне и вынул из очень потертого портфеля тоненькую папку.) Садитесь, Леонтьев.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Ничего, постою.
К о в а к о. Садитесь, садитесь...
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч (кротко). Да вы обо мне не тревожьтесь - я у себя в доме. Захочу - так ведь, пожалуй, и не спросившись сяду.
К о в а к о. Хм... Вот вы как разговариваете? Смело.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Смелости большой не вижу, да ведь если подумать, то и бояться нам нечего.
К о в а к о. Вы знаете, кто я такой, Леонтьев?
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Н-нет, не признаю что-то.
К о в а к о. Я - инспектор Ковако.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч (не понял). Виноват - чего?
К о в а к о. Общественный инспектор финансового отдела районного исполнительного комитета депутатов трудящихся Тихон Аполлинарьевич Ковако. Среди налоговых работников столицы мое скромное имя пользуется некоторой известностью.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Не доводилось слышать. С чем пожаловали, гражданин инспектор?
К о в а к о. Слушайте меня, Леонтьев. Слушайте внимательно. Поговорим начистоту, как взрослые мужчины. Я располагаю неопровержимыми данными, что вы являетесь владельцем незарегистрированной электромеханической мастерской, производящей ремонт бытовых приборов с целью извлечения прибыли, и в силу этого подлежите налоговому обложению, уклонение от какового карается в соответствии со статьями шестидесятой и шестьдесят второй УК РСФСР. Выводы сделайте сами. (Пауза.) Ну-с? Что скажете?
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Скажу, что все это одна сплошная глупость.
К о в а к о. Но позвольте...
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Да нет уж, не позволю - я вас не перебивал. Сплошная, повторяю вам, глупость, не стоящая внимания. Только глупый и мог вам такое сказать, а ежели, допустим, вы умный человек, то вам тем более не следует повторять.
К о в а к о. Скажите, Леонтьев, вы знаете, что такое дедуктивный метод?
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Н-нет, не слыхал.
К о в а к о. Так я и думал. Что вы держите в руках?
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Как что? Утюг.
К о в а к о. Правильно. Утюг. Чей?
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Соседкин.
К о в а к о. Правильно. Подчеркиваю - соседкин. Зачем он у вас?
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Чиню.
К о в а к о (торжествуя). Вопросов больше не имею.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Напрасно. А то спросили бы. Может, я денег не беру?
К о в а к о. Детские уловки, Леонтьев. Тихон Ковако - старая лисица. Вам не удастся замести следы.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Позвольте, а почему вы со мной так нехорошо разговариваете?
К о в а к о. Изволите обижаться? Стара песня.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Я не обижаюсь нисколько, гражданин инспектор, но желаю вам указать. Приходите в незнакомый дом, еще "здрасте" не сказали, вон даже калошки не потрудились снять, не полюбопытствовали, что за народ здесь проживает и чем он дышит, а сразу, что называется с порога, зачисляете человека в лагерь капитализма. Зачем вы обижаете?
К о в а к о. Что за вздор! Пожалуйста, не учите меня.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Я, гражданин инспектор, вздора сам никогда не говорю и вам не советую. А учить вас - дело совсем не мое, на это есть над вами старшие, я вас не учу, а только разъясняю свою мысль. Мысль же моя состоит в том, что во всяком деле надлежит сперва разобраться и лишь потом действовать. Но не наоборот. Возьмите, к примеру, такой случай: вошли вы сюда не постучавшись, в отсутствие хозяев, трогаете руками разные предметы. Вот я, не разобравшись, возьму да и зашумлю: "держите его, люди добрые, вор ко мне в горницу забрался!" Ну, понятное дело, сбегается народ, кто пошустрее, норовит за ворот взять, волокут всем миром в отделение. Приятно вам это будет?
К о в а к о. Вы шутите, надеюсь?
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Не знаю. Пока еще сам не разберу шучу или нет. (Кричит.) Людмила!
К о в а к о (испуганно). Что вы хотите делать?
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Посоветоваться желаю с родной дочерью. (Вошедшей Людмиле). Вот послушай, Милка, что гражданин инспектор объясняет. Частники мы с тобой, оказывается. Владельцы. Буржуазия.
Л ю д м и л а (смеется). За что же такая немилость?
К о в а к о. Ваш почтенный папаша утрирует... Разъясняю: кустари в глазах закона...
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Не затрудняйте себя - у меня есть кого спросить. Людмила! Кустари - они кто? К чему принадлежат? Они буржуазия?
Л ю д м и л а. Мелкая, папа.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. А хоть бы и мелкая. Не желаю. Я рабочий человек и ни с кем, кроме как со своим рабочим государством, никаких делов не имею: я на него работаю оно меня кормит. Во мне частного нисколько нет. Я, гражданин инспектор, сорок семь лет на одном заводе и лишь по причине острого суставного ревматизма до юбилея не дотянул. Без дела не сижу, слесарничаю, сирень развожу и в огороде копаюсь, но никакого извлечения прибыли я у себя не наблюдаю. Мне это ни к чему - я пенсию имею, и сын зарабатывает. Вот я какой человек, а вас я совершенно не знаю, может быть, вы еще и превышаете свои права, а потому покорнейше прошу предъявить свои бумаги.
К о в а к о (пожимая плечами). Ваше право.
Протянул удостоверение. Пока Прокофий Андреевич,
надев очки, изучает его, Людмила с интересом
рассматривает инспектора. Взгляд ее падает на ноги
Ковако.
Л ю д м и л а (всплеснула руками). Вот хорошо! Утром своими руками пол вымыла, а он мне все загваздал. Как же вам не стыдно? Почему вы калоши не сняли?
К о в а к о (смущенно). Я сниму.
Л ю д м и л а. Нет уж, сидите, а то еще хуже натопчете. Сейчас я вам газету подстелю. (Так и сделала.) Теперь сидите и без меня не смейте вставать.
П р о к о ф и й А н д р е е в и ч. Мила! Поди сюда. Читай. Ну? Он и не инспектор вовсе, а пенсионер - такой же мусорный старикан, как я. Ведь это, выходит, он шарлатан какой-то, Дмитрий-Самозванец? (Ковако, строго.) Что вы за человек? Отвечайте.
