Читаем Каменка онлайн бесплатно

Мишель постилъ Каменку впервые, осенью въ 1821 году, посл своего нежданнаго перевода въ южную армію, въ полтавскій полкъ, изъ распущеннаго, за неповиновеніе, семеновскаго гвардейскаго полка.

Никогда потомъ, въ немногіе годы молодой и бурной, рано погибшей жизни, Мишель не могъ забыть ни своего зазда въ этотъ красивый уголокъ кіевской Украйны, ни его радушныхъ обитателей.

Это было въ конц ноября.

Его однополчанинъ по гвардіи и теперь ротный командиръ, по полтавскому полку, Сергй Ивановичъ Муравьевъ-Апостолъ собирался тогда въ свое родовое, миргородское помстье, село Хомутецъ.

— Хочешь, Миша, — сказалъ онъ ему: я по пути заду на именины въ Каменку…. тамъ, въ екатерининъ день, весело, — барышни, танцы…. а главное, увидишь общество замчательныхъ, истинно умныхъ русскихъ людей.

Ротный любилъ Мишеля, покровительствовалъ ему и былъ радъ доставить ему развлеченіе. Они похали.

Дорога въ этой части чигиринскаго узда шла извилистыми, лсистыми холмами. Погода была мглистая, съ небольшимъ морозомъ. Дубовыя, липовыя и грабовыя рощи, захваченныя раннимъ снгомъ, еще не потерявъ всхъ листьевъ, стояли то темными, то багрово-золотистыми островами, среди опустлыхъ, блыхъ полянъ. Рдкіе сёла и хуторы, съ историческими именами, Субботово, Смла, Мотронинъ и Лебединскій монастыри, напоминали гетманщину и недавніе, послдніе дни Запорожья.

Верстахъ въ сорока отъ Чигирина, извилистый проселокъ сталъ круто спускаться въ долину. Подъ пригоркомъ, переская Каменку на дв части, текла еще незамёрзшая рка Тясминъ. Сквозь морозную мглу блеснули маковки двухъ церквей, обозначились новые, вдаль уходящіе холмы и обширное, въ нсколько сотъ дворовъ, населенное малороссами и евреями, мстечко. На возвышенномъ взгорь сталъ виднъ большой, двухъ-этажный, помщичій домъ, съ пристройками, — за нимъ старый садъ, красивыми уступами спускавшійся къ рк, Барскій дворъ былъ уставленъ возками, санями. Кучера водили упаренныхъ лошадей. Прислуга суетилась между домомъ и дворовыми постройками.

— А знаешь-ли, кого еще мы можемъ здсь встртить? — сказалъ спутникъ Мишелю, при спуск въ улицу, называя ему обычныхъ каменскихъ гостей: сюда, эти дни, ждали гостя изъ Кишинева…. онъ уже навщалъ Каменку минувшею весной…

— Кто такой?

— Пушкинъ….

— Можетъ-ли быть?

— Увидишь.

Любопытство Мишеля было сильно возбуждено, и онъ не помнилъ, какъ въхалъ въ ворота и какъ ступилъ на крыльцо.

Восемнадцатилтній, темнорусый, голубоглазый и средняго роста юноша, Мишель въ это время съ виду былъ еще почти ребенокъ. Сильно впечатлительный, добраго и нжнаго сердца, онъ, подъ надзоромъ страстно его любившей матери, сперва воспитывался въ Москв, потомъ въ Петербург, въ пансіон какого-то парижскаго эмигранта — аббата. Образованіе ему было дано въ дух того времени, чисто французское, такъ что, до поступленія въ гвардію, онъ даже съ трудомъ говорилъ по-русски.

Опредлясь въ полкъ, изящный, чувствительный и нжный воинъ не могъ равнодушно видть мученій мухи, комара. Полковая учебная стрльба бросала его въ краску и приводила въ дрожь. Затянутый въ узкій, офицерскій мундиръ, съ высокимъ, жесткимъ воротникомъ и острыми, длинными фалдочками, онъ, когда былъ веселъ, своимъ звонкимъ, задорнымъ смхомъ и рзвостью, а когда скучалъ, — томностью робкихъ, разсянныхъ глазъ, красиво-вьющимися кудрями и вздохами, напоминалъ скоре дикую, несложившуюся двочку, чмъ сына Марса. Не желая, впрочемъ, отстать отъ товарищей, онъ любилъ себя показать лихачемъ, гарцовалъ по Невскому на красивомъ скакун, участвовалъ въ дружескихъ попойкахъ, въ карточной игр и прочихъ холостыхъ кутежахъ. Но его любимымъ занятіемъ было чтеніе.

Западные и преимущественно французскіе историки, философы, романисты, поэты и экономисты были Мишелемъ съ жадностью прочитаны въ богатыхъ библіотекахъ его московской и петербургской родни. Съ книгой Беккарія о преступленіяхъ и наказаніяхъ, съ разсужденіемъ о законахъ Монтескье, съ Вольтеромъ и Дидеро онъ ознакомился съ такимъ же наслажденіемъ, какъ и съ Плутархомъ, Гельвеціемъ, Кондильякомъ, Гольбахомъ, Вателемъ и Руссо. Изъ русскихъ писателей онъ увлекался фантастическими балладами Жуковскаго и плакалъ надъ Лизой Карамзина. Но его идеаломъ былъ Пушкинъ…. Мишель зналъ наизусть почти вс его стихи, въ томъ числ его неизданныя, смлыя и пламенныя сатиры, ходившія въ то время въ безчисленныхъ спискахъ и читавшіяся на расхватъ: Лицинію, Деревня, Кинжалъ, Чаадаеву, на Аракчеева, Голицына и другія.

И вдругъ, этотъ Пушкинъ, этотъ идолъ молодежи, полубогъ, могъ быть дйствительно здсь же, въ Каменк. Не шутитъ-ли товарищъ? не издвается-ли безъ жалости надъ юнымъ поклонникомъ любимца парнасскихъ боговъ?

--

Виновница имениннаго създа, еще сохранившая слды былой, замчательной красоты, величественная и любезная семидесятилтняя старушка, Екатерина Николаевна Давыдова была урожденная графиня Самойлова, сестра извстнаго канцлера и племянница свтлйшаго князя Потемкина. Отъ перваго брака у нея былъ сынъ, — извстный защитникъ Смоленска и герой Бородина и высотъ Парижа, генералъ Николай Раевскій, два сына котораго, ея внуки, были друзьями Пушкина. Ея сыновья отъ втораго мужа, Давыдова, старшій Александръ и младшій Василій Львовичи, жили съ матерью. Высокій, тучный, свтлорусый и величавый, отъ природы неподвижный, лнивый и всегда полудремлющій Александръ Львовичъ, какъ и его мать, весьма схожій съ ддомъ Потемкинымъ, былъ женатъ на красавиц-француженк, графин Граммонъ. Василій Львовичъ, совершенная противоположность брату Александру, впослдствіи женатый на миловидной и доброй, дальней родственниц, Александр Ивановн, былъ съ виду въ покойнаго своего отца, — роста ниже средняго, съ курчавыми, темными волосами, веселый, со всми общительный, говорливый и живой.

Оба брата воспитывались въ Петербургскомъ пансіон аббата Николь, служили, какъ вс тогда, въ военной служб, одинъ въ кавалергардахъ, другой адьютантомъ князя Багратіона — въ гусарахъ, отличились въ двнадцатомъ году и теперь находились въ отставк, старшій генераломъ, младшій полковникомъ. Александръ Львовичъ съ семьей жилъ въ нижней, лвой части каменскаго дома, Василій — въ особой пристройк, въ правой. Средину нижняго этажа, съ своими домочадцами, занимала старушка мать. Она вставала рано, обходила въ пристройкахъ разныя рукодлья, кружевницъ, коверщицъ и швей, навщали оранжереи, цвтники и свряла свой брегетъ по солнечнымъ часамъ, устроеннымъ на садовой полян, передъ домомъ. Вс обдали, пили чай и ужинали внизу у старушки, бесдуя въ общей, огромной, увшанной фамильными портретами, нижней гостинной. Верхній этажъ и одинъ изъ флигелей служили для прізда гостей.

Къ Каменк принадлежали семнадцать тысячъ десятинъ земли, унаслдованной ея владлицей, благодаря дяд, свтлйшему Потемкину, то есть чуть не половина Чигиринскаго узда, и Екатерина Николаевна заране ршала почти вс уздные выборы, говоря одному — ты, батюшка, будешь предводителемъ, другому — теб быть исправникомъ, или судьей.

Въ семейные праздники въ Каменку съзжались, кром другихъ сосдей, Лопухиныхъ, Орловыхъ, родные хозяевъ, изъ Кіева Александръ и Николай Раевскіе, Поджіо и др. А теперь здсь былъ и недавно женатый на сестр Раевскихъ, служившій въ Кишинев, генералъ Михаилъ Ордовъ, съ своимъ адьютантомъ, Охотниковымъ, генералъ князь Сергй Григорьевичъ Волконскій и московскій гость, также бывшій семеновецъ, капитанъ Иванъ Дмитріевичъ Якушкинъ.

Мишель съ товарищемъ подъхали къ началу молебна. Вс гости были въ сбор, отслушали исполненное пвчими многолтіе, поздравили именинницу и, въ ожиданіи пирога, размстались вкругъ хозяйки въ гостинной и частью въ зал. Слуги разносили чай. Степенный и важный дворецкій, Левъ Самойлычъ, съ порога поглядывалъ, все-ли въ порядк въ зал и въ столовой.

Прерванный молебномъ, разговоръ оживленно продолжался. Мишель разсянно прислушивался къ толкамъ лицъ, которымъ передъ тмъ былъ представленъ. Съ нимъ заговорилъ младшій Раевскій. Но онъ и его едва слушалъ, оглядываясь и ища кого-то счастливыми, смущенными глазами.

Французскій говоръ здсь преобладалъ, какъ и во всемъ тогдашнемъ обществ. До слуха Мишеля долетали слова:- «кортесы ршили» — «Меттернихъ опять» — «силы якобинцевъ» — «Аракчеевъ» — «карбонары»…. Кто-то передавалъ подробности о недавнемъ, неудачномъ, хотя столько пророчившемъ, вторженіи въ Турцію изъ Кишинева грека-патріота, русскаго флигель-адьютанта, князя Ипсиланти.

— Это сильно озадачило, смшало нашъ кабинетъ, — произнесъ въ гостинной молодой женскій голосъ: добрая попытка не умретъ….

— Да, но бдная родина Гомера и емистокла! возразилъ другой голосъ, и въ немъ Мишель узналъ своего ротнаго:- ждите…. нескоро вернется законное наслдіе четырехвковой жертв турецкихъ кинжаловъ и цпей….

— Австрійцы вторглись въ Неаполь и мы же, имъ въ помощь, стянули войско къ границ, - толковали въ зал.

— И все Меттернихъ, Аракчеевъ.

— Но у насъ Сперанскій, Мордвиновъ….

— Придетъ пора!

— Два года назадъ, Зандъ расправился съ предателемъ Коцебу….

— А вы знаете новую сатиру Пушкина на Аракчеева? — спросилъ кто-то Раевскаго, въ двухъ шагахъ отъ Мишеля.

— Какъ не знать!.. «Достоинъ лавровъ Герострата?» — отозвался тотъ.

— Нтъ, а эти:

— «Просто фрунтовой солдатъ!»… еще бы! — да гд же онъ самъ? ужли еще спитъ? — произнесъ Раевскій и, обратясь къ Мишелю, сказалъ: вы желали съ нимъ познакомиться…. хотите на верхъ?

— Постой, постой, — крикнулъ Раевскому младшій Давыдовъ, держа листокъ бумаги: Омелько пошелъ будить Пушкина, а онъ ему сказалъ и записалъ въ постели вотъ этотъ экспромтъ….

Давыдовъ прочелъ стихи: «Мальчикъ, солнце встртить должно».

— Мило! прелесть! — раздалось со всхъ сторонъ. Мишель пошелъ за Василіемъ Львовичемъ. Поднявшись изъ сней, по внутренней, круглой, полутемной лстниц, Мишель и его провожатый остановились вверху, у небольшой двери. Мишель почему-то предполагалъ увидть Пушкина не иначе, какъ демонически-растрепаннаго, въ странномъ и фантастическомъ наряд, въ красной феск и въ пестромъ, цыганскомъ плащ. Раевскій постучалъ въ дверь.

— Entrez! — раздался за порогомъ негромкій, пріятный голосъ.

Къ удивленію Мишеля, Пушкинъ оказался въ щегольски сшитомъ, черномъ сюртук и въ блыхъ воротничкахъ. Его непокорные, вьющіяся кудри были тщательно причесаны. Онъ сидлъ у стола. Свтлая, уютная комната, окнами въ садъ, на Тясминъ и зарчные холмы, была чисто прибрана. Ни безпорядка, ни сора, ни слдовъ воспваемаго похмлья.

— Бессарабскій…. онъ же и бсъ-арабскій! сказалъ съ улыбкой Раевскій, представляя Мишелю пріятеля.

— Что, пора?… разв пора? — торопливо спросилъ Пушкинъ, въ попыхахъ подбирая на стол клочки исписанныхъ бумагъ, комкая ихъ и пряча въ карманы и столъ.

Мишель съ трепетомъ вглядывался въ эти клочки, въ этотъ столъ и въ знакомыя по наслышк, выразительныя черты любимаго, дорогаго писателя.

— Пирогъ простынетъ, — съ укоромъ сказалъ Раевскій.

— Ну, вотъ! — поморщился Пушкинъ, оглядываясь на дверь: душенька, какъ бы безъ меня?

— Безъ тебя! да что ты? разв забылъ:

— Оставь, голубушка! ужъ лучше и впрямь о пирог, уныло отвтилъ Пушкинъ, посматривая, все-ли спряталъ со стола.

— Нтъ, — вдругъ перебилъ, заикаясь, красня и самъ сей удивляясь, Мишель: нтъ, это неподражаемо, восторгъ…. "Недвижный стражъ дремалъ…." я все знаю…. или это:

Пушкинъ, надвая перчатки, радостно и ласково глядлъ на худенькаго и голубоглазаго офицерика, въ стянутомъ воротник и со вздёрнутыми, въ вид крылышекъ, эполетами, неловко и съ нерусскимъ выговоромъ произнесшаго передъ нимъ его стихи.

— А это? — почти крикнулъ взволнованнымъ, дтски-сорвавшимся голосомъ Мишель:

Пушкинъ помолчалъ, взялъ шляпу.

— Не увидишь, милый, не увидишь, славный! — сказалъ онъ съ горечью и, обратясь къ Раевскому, прибавилъ: объясни ему это, Николай.

— Да почему-же? — спросилъ, замедляясь у двери, Раевскій: разв тотъ, въ Грузин, не допуститъ?…

— Малюта Скуратовъ! врагъ честныхъ Адашевыхъ! — проговорилъ Мишель.

— Да, онъ съ искоркой! — вполголоса сказалъ пріятелю Пушкинъ, спускаясь по лстниц.

Мишель разслышалъ эти слова и былъ вн себя, на седьмомъ неб.

Въ теченіе всего того дня, за завтракомъ, обдомъ и чаемъ, Мишель не спускалъ глазъ съ дорогаго гостя. Онъ любовался его шутками, остротами и шаловливымъ ухаживаньемъ за двнадцатилтнею, быстроглазою и хорошенькою Адель, дочерью старшаго Давыдова, которой Пушкинъ, какъ узналъ Мишель, передъ тмъ написалъ извстные стихи: "Играй, Адель."

Вечеромъ молодежь танцовала. Сосднія дамы и двицы пли итальянскія аріи и французскіе романсы. Въ карты никто не игралъ, да и нкогда было. Общая, дружеская и разнообразная бесда длилась далеко за полночь.

Лежа въ постел, въ комнат, также отведенной на верху и случайно по сосдству съ Пушкинымъ, Мишель долго не могъ заснуть. — "Какая разница!" — разсуждалъ онъ: "этотъ домъ, кто общество и т, гд я прежде бывалъ! Правду сказалъ товарищъ: вотъ истинно-умные русскіе люди…. И какъ здсь все просто, безъ чопорности и праздныхъ затй…. Ни лишней, толкущейся, напыщенной челяди, ни всхъ обычаевъ стараго барства…. А разговоры? Давно-ли, въ видныхъ, даже гвардейскихъ семьяхъ, какъ о чемъ-то обычномъ, шли пренія о томъ, какъ полезне наказывать солдатъ? часто-ли и понемногу, или рдко, но мтко? Давно-ли, не на моихъ-ли глазахъ, нечистые на руку офицеры жаловались начальству, что товарищъ этого назвалъ негодяемъ, тому нанесъ ударъ по лицу? А здсь — два генерала, Волконскій и Орловъ, у нихъ въ полкахъ, какъ говоритъ Сергй Ивановичъ, отмнены палки, солдатское хозяйство отдано самимъ солдатамъ, заведены батальонныя школы, библіотеки. И все у нихъ тихо, солдаты отъ нихъ безъ ума. Что же это значитъ? и почему во глав правленія стоитъ ненавистный всмъ Аранчеевъ, а не Мордвиновъ и не Сперанскій, которыхъ вс такъ любятъ и отъ которыхъ такъ много ждутъ? Боже, смилуйся надъ родиной. Вдь я такъ ее сильно, такъ горячо люблю. Ты — высшая правда, наше спасеніе и любовь!" Мишель заснулъ, вспоминая книгу Эккартсгаузена, которою нкогда такъ зачитывался: "Dieu est l'amour le plus pur".