Читаем Камень онлайн бесплатно

В кабинет его несло какой-то приятной силой. Ни допросов, ни очных ставок, ни обвинительных заключений, ни подпирающих сроков… Свободный день после дежурства, его день. «Хочешь быть свободным — носи дешёвые костюмы». Кто это сказал? Неважно, он тоже может сказать. Допустим, так: свобода состоит не в том, чтобы ничего не делать, а в том, чтобы делать с охотой. Невнятно, но афористично. Кстати, на нём восьмидесятирублёвый костюм цвета жухлого слона, если только бывают такие слоны. Свободный день не от дешёвого ли костюма, жухлого?

Он шёл быстро, вдыхая морозный и колкий воздух, — как пил охлаждённое шампанское. Крупный снег падал так редко и равномерно, что казался нескончаемой сеткой, которая никак не может опуститься на город. Рябинин даже пробовал проскочить меж снежинок. И всё-таки в прокуратуру он пришёл запорошенный, как очкастый Дед Мороз.

Кабинет встретил его припасённой тишиной, словно догадался о настроении хозяина, — никто не ждал в коридоре, под дверь не было сунуто никаких обязывающих записок, не звонил телефон. Рябинин снял пальто и нетерпеливо потёр руки…

Давно, когда он только начинал работать в прокуратуре, старый, седой и издёрганный следователь порекомендовал собирать собственные обвинительные заключения. Рябинин к совету прислушался. Но эти обвинительные высекли собирательский зуд ко всему, что касалось преступности. Он записывал интересные уголовные случаи, вырезал статьи о криминальных происшествиях, конспектировал описание судебных процессов. Затем пошла криминальная психология — загадочная и разнообразная, как человеческий дух. И однажды во время допроса Рябинин поймал себя на непроизвольном действии — на клочке бумаги, потихоньку от свидетеля, он быстро чиркнул пришедшую мысль. Так и пошло. Теперь он не давал летучим мыслям растворяться там, где они растворялись до сих пор — в духовном небытии. Заслонившись от вызванных даже на очной ставке, — Рябинин писал стремительно, точно клевал бумагу шариковой ручкой; писал не буквами, а какими-то символами, которые потом не всегда и понимал. Этих бумажек скопилась щекастая папка. Её он и взял из сейфа, обманув надежды других папок и папочек, стопок бумаг и стопочек бумажек.

Рябинин сел за стол, предвкушая радость от дешифровки этих мыслей. Конечно, много глупости; конечно, много банальности… Да ведь и крупицы золота тоже моют в пустом песке. В конце концов, свобода состоит не в том, чтобы ничего не делать, а в том, чтобы делать с охотой…

В дверь поскреблись. Он знал, что будут стучаться, скрестись, заглядывать и заходить. Но мимолётно, как к отпускнику.

— Да-да! — весело крикнул Рябинин.

В приоткрытую дверь заглянул, как ему почудилось, снежный ком. Но под комом розовело девичье лицо — за снег он принял белизну огромной меховой шапки. Из-под неё с живым любопытством смотрели тёмные большие глаза, ожидая вопроса.

— Вам кого?

— Вы следователь Рябинин?

— Да.

Ему показалось, что в её глазах прибыло любопытства. Но он мог и не разглядеть — далеко они были, её глаза. Девушка же молчала, белея головой в тёмном проёме двери.

— Что вы хотите?

— Посмотреть на вас.

И она пропала, словно её и не было. Нет, была — почти неуловимый запах тех тончайших духов, которые берегут для театра, дошёл до него, может быть, несколькими молекулами. Это заглядывание Рябинина не удивило — заглядывали. Чтобы увидеть следователя с лупой в одной руке и с пистолетом в другой.

Он развязал папку и вытянул из почти спрессованной бумаги какой-то листок. Первая запись, как хорошая шифровка, ввела его в тихое раздумье. «Т. Т. есть умень. пол. уд. от любого т., к. б. он ни был». Сокращения, буквы, намёки… Не язык, а кабалистика. Но он знал эти сокращения. «Т.Т.» означает «творческий труд». «Пол. уд.» — «получать удовольствие»… Минуты пошли, перекладывая иероглифы на мысль, которая вышла цельной, может быть, даже и мудрой: «Творческий труд есть умение получать удовольствие от любого труда, каким бы он ни был».

Дверь открылась без стука, невесомо и медленно, так медленно, что Рябинин успел подумать о визите кого-нибудь из коллег. Но огромная шапка снежной белизны теперь у порога не задержалась — девушка прошла на середину кабинетика. На ней была пушистая шубка из того же меха, что и шапка. И в руках сумочка светлой кожи, вроде бы тоже отороченная белым мехом — или Рябинину захотелось, чтобы она была им оторочена для полноты образа. Незнакомка сложила руки на груди, и её сумочка повисла выжидательно. Девушка молчала, разглядывая следователя странным, каким-то изумлённым взглядом, точно увидеть его тут не ждала, а если и ждала, то совсем-совсем другим.

Рябинин, чуть сбитый этим взглядом, непроизвольно поправил галстук:

— Слушаю вас.

— Мне нужно поговорить.

— Обратитесь в канцелярию.

— Но я хочу поговорить с вами.

— Почему именно со мной?

— Бывает, что хочется с человеком поговорить…

— Бывает, — согласился Рябинин. — Пройдите в двенадцатую комнату, там сейчас принимает заместитель прокурора.

Но она не шевельнулась — стояла, как полярный мишка на льдине, который услышал гул самолёта.

— Вы меня не поняли? — спросил Рябинин.

— Это вы меня не поняли.

— Что я не понял?

— Я хочу поговорить с вами.

— А я отсылаю вас к человеку, который специально посажен для разговоров.

— Мне казалось, что следователи обожают беседовать.

— Да, по уголовным делам.

— У меня как раз уголовное дело.

— Какое?

— Я убила человека.

— Садитесь, — машинально предложил Рябинин, подавшись вперёд, как птица перед прыжком в воздух.

Она села, расстегнув свою теплейшую шубку.

— Кого, где, когда?.. — быстро спросил он, впиваясь в неё взглядом.

Этот взгляд, уже независимый от него, скрестился с её взглядом, весёлым и нагловатым.

— Неужели вам нечего делать? — спросил он чуть не обидчиво, теряя прилившую было энергию.

— Я пошутила…

— Нашли чем шутить, — буркнул Рябинин, отключаясь от неё, после чего девице оставалось только встать и уйти.

— Извините, но я была вынуждена. Вы же не хотите со мной говорить…

Её милое упрямство заинтриговало Рябинина. В конце концов, в свободный день можно позволить себе десятиминутный разговор с этим белым лукавым медвежонком. Ведь с чем-то она пришла? Коммунальная свара, пьющий муж или неполученные алименты? Да нет, тут что-нибудь потоньше и посовременнее. Например, раздел дачи, спор из-за автомашины или кража диссертационного материала…

— Ну так что у вас? — сухо спросил Рябинин.

— У меня ничего.

— О чём же вы хотели поговорить?

— Да о чём угодно.

— Как это о чём угодно?

— Разве вам не хочется поговорить с интересным человеком?

Хотелось ли ему поговорить с интересным человеком? Да он искал их, интересных людей, он тосковал по ним, по интересным людям… И если приходил свидетель с отсветом на лице ума и любопытства, Рябинин допрашивал его скоро, лишь бы сделать дело, и затевал бесконечный разговор к тихой радости обоих. Вот только не часто приходили эти интересные люди — виделись они ему чаще; и тогда было отрешение, как отрезвление; и наступало новое ожидание их, интересных людей.

Рябинин разомкнул шариковую ручку, придвинул чистый листок и записал не спеша, нормальными буквами, поскольку допроса не было: «Должны же, чёрт возьми, существовать прекрасные люди, коли я их себе представляю». Он осмотрел выведенные слова… К чему «чёрт возьми»? И ведь думал о людях интересных, а записал о прекрасных… И что о них думать, когда интересный человек сам пришёл в кабинет и ждёт его внимания…

— Боюсь, что разговора у нас не выйдет, — деланно огорчился Рябинин.

— Почему?

— Я не люблю нахалов.

— Я всего лишь элементарно раскованна…

— Вот я и говорю. И потом, мне с вами будет неинтересно.

— Со мной? — радостно удивилась она.

— Вы неинтересный человек, — бросил ей Рябинин поэнергичнее в лицо, в надменную улыбку.

— Почему вы так решили? — не дрогнула её улыбка.

— Долго объяснять.

А мог ли он объяснить? Те волны, нашептавшие брошенную им мысль, были понимаемы только им. Да и правильно ли понимаемы? Ну, будет ли интересный человек одеваться с такой шикарностью? Захочет ли интересный человек кропить себя в рабочий полдень французскими духами? Будет ли у интересного человека такое спесивое лицо и такой самодовольный голос?

— Я вам не верю, — лениво, а может быть, томно отбросила она неприятное обвинение.

— Почему же не верите?

— Я молодая женщина…

— Но я уже не молодой.

— Я недурна…

— Зато я в очках.

— Я говорю по-английски.

— А я и по-русски ошибки делаю.

— Я играю на пианино…

— А я и на однострунной балалайке не сыграю.

— Я училась фигурному катанью…

— А я и простому, прямолинейному не учился.

— В конце концов, у меня высшее образование и я хороший специалист по криогенным установкам…

— А я ничего не понимаю в этих установках, и мой холодильник до того разболтался, что ходит по кухне.

— Что вы всем этим хотите сказать?

— Только то, что сказал, — нам с вами совершенно не о чем говорить.

Она, словно разрешая недоумение, медленно сняла свою могучую шапку — и открылось лицо, ничем не придавленное сверху…

Рябинин смутно отличал симпатичность от красоты. Возможно, она считалась бы красавицей, не коробь её губы жёсткие знаки надменности. Тёмные волосы и короткая, почти спортивная стрижка. Большие серые глаза, которые она то прищуривала, то расширяла, словно хотела испугать следователя. Арочки выщипанных бровей. Тонкий, стремительный носик. Белые худощавые щёки. Крашеные губы, казалось, куда-то тянутся — грешные губы. Она была бы красива, не коробь её эти губы жёсткие знаки надменности. Впрочем, знаки могли видеться лишь Рябинину.

Ей было лет двадцать пять.

— Вероятно, вы встречаете людей по одёжке, — она расширила глаза, и те заиграли стеклянным блеском.

Странная гостья каким-то чутьём уловила источник его неприязни — не женским ли? Но она забыла про лицо, которое ярче любой одёжки.

— Кстати, встречать по одёжке не так уж глупо, — улыбнулся Рябинин.

— Внешность обманчива, Сергей Георгиевич.

Знает его имя… Могла спросить в канцелярии. Но зачем? Чтобы поговорить.

— Обывательская сентенция.

— Почему обывательская?

— Потому что внешность никогда не обманывает, — загорелся Рябинин, ибо задели его любимое человековедение.

— На шубу мою смотрите, — усмехнулась она.

— Внешность — это не только шуба.

— Что же ещё? Форма мочек ушей?

— Лицо, глаза, мимика, манеры… Для следователя внешность не бывает обманчивой. Да и слов вы сказали достаточно.

Почему он с ней говорит? Нерасшифрованные бумаги ждут его, как некормленные дети. Потому что она спорит, а он не привык бросать начатую работу, не привык отступаться от непереубежденного человека, будь он другом, преступником или вот случайно зашедшей девицей.

— Я забыла… Вы же следователь.

— Ну и что?

— Вам нормальный человек не интересен. Вам этот… урка.

— А кого вы полагаете человеком интересным? Небось, кандидата наук?

— Не обязательно.

— Ну да, но желательно?

— Интересный… Это культурный, энергичный, современный и, может быть, загадочный…

— У вас, разумеется, всё это есть?

— А почему бы нет? — спросила она с откровенным вызовом.

Чудесно. За окном хороший зимний день. Допросов нет. Он никуда не торопится и ведёт себе неспешный разговор об интересных людях с красивой девушкой, источающей загадочный запах духов.

— Тогда по порядку, — решился и он не отступать от прямоты. Культурной быть вы не можете…

— Неужели не могу? — она сощурила глаза до ехидно-пронзительных щёлочек.

— Вы от всего закрыты самодовольством.

— Видите меня всего полчаса…

Она хотела продолжить, но её остановила рука следователя, которая взяла карандаш и что-то записала на листке бумаги. Рябинин скосил глаза, обозревая мысль целиком, всю. «Самодовольный человек закрыт от плохого, но он закрыт и от хорошего».

— Вы не можете быть образованной, хоть и кончили институт, потому что ваша самоуверенность безгранична, как вселенная.

— Чего ещё я не могу?

— Упомянутая вами энергия к интересной личности отношения не имеет. Полно энергичных пройдох. Ну, а современность… Я не люблю этого понятия современный человек.

— Да, у вас и вид старомодный.

— Это из-за оправы, — он зло поправил очки. — И у меня нет дублёнки.

Это не только из-за оправы. Из-за костюма цвета жухлого слона. Из-за галстука, вроде бы нестарого, но какого-то блёклого, как клок прошлогоднего сена. Из-за рубашки, чистой, даже новой, но с таким воротником, каких давно не носят. Из-за ногтей, нервно обкусанных за ночным столом.

— Опять вы про одежду, Сергей Георгиевич. Современность не только в ней.

— Ну-у? А в чём?

— В том, чтобы стать человеком своего времени.

— А другие времена побоку?

— Какие другие?

— Человечество-то копило в себе ум и совесть тысячелетиями. Это не только современные плоды. Человек есть сын прогресса и вековой культуры, а не только сего времени. Современный — это что, модный? Или который отказался от всего, кроме сиюминутного?

Рябинин тихо перевёл дух — много говорит. И зря. Девчонка зашла поболтать и взглянуть на следователя, а он лезет в дебри нравственности, как студент на диспуте. Так и не научился он весёлому трёпу, то бишь светской беседе, лёгкой и приятной, как её французские духи.

— А по-вашему, кто интересный человек? Который план перевыполняет?

— Который мыслит.

Она молчала, ожидая других слов, растолковывающих, поэтому Рябинин добавил:

— Интересны люди думающие.

— И всё?

— Что — мало?

— А если он думающий, да необразован?

— Он всё равно интереснее образованного, но не думающего.

— Занятно, — вздохнула она. — Но это только ваши личные мысли.

— Конечно, мои. А у вас чьи мысли?

Она рассеянно улыбнулась, и Рябинин понял, что его слова отлетают от неё, как от упругой воды плоские камешки, пускаемые в детстве. Он опять незаметно перевёл дух — давно научился переводить его незаметно, чтобы обвиняемый не догадался о состоянии следователя. Но обвиняемого не было. Почему же он злится? Потому что его не понимают? К непониманию он привык, как к своим очкам. Или злится потому, что она пришла говорить, а разговор ей вроде бы неинтересен? Из-за такого пустяка…

Рябинин притушил свои мысли, споткнувшись на этой самой злости — откуда она к незнакомому человеку? Откуда… Да оттуда, с улицы, с транспорта, из так называемых общественных мест, где он ежедневно видел модных самообольщенных людей, считавших себя современными. И вот один из них, из самообольщенных, добровольно явился к нему в кабинет поговорить о современности; явился как представитель, как давний знакомый. Так не мстит ли он ей — за тех?

— Как же так? — заговорил Рябинин, охладевая. — Считаете себя современной, а не имеете своих мыслей? Я-то полагал, что свои взгляды — это первый признак современного человека…

— Я не знаю, что вы зовёте своими взглядами.

— И этого не знаете?

— Опять подозрения! Вы испорчены своей работой.

— Вас-то в чём подозреваю?

— Ну, в серости, в глупости…

— Это не подозрения, — вздохнул он.

— Вы привыкли копаться в грязи, кругом грязь и видите.

— Милая девушка… Да серость, самодовольство и глупость хуже грязи. Грязь-то можно отмыть.