Читаем Каллиграф онлайн бесплатно

С тем же успехом я мог бы признаться, что заключил сделку с дьяволом. Это не так уж трудно – немного социального нигилизма, стойкое нежелание жениться – а кроме того, моя работа. Если вы проведете небольшое исследование, вы выясните, что большинство человеческих профессий имеет своих святых покровителей; но из всех искусств в мире только у каллиграфии патроном является демон. Его имя Титивиллюс. И он злобный, маленький ублюдок.

Представьте себе средневековый монастырь, расположенный где-нибудь высоко в горах, допустим, в Пиренеях, с огромными сводчатыми воротами и грозной стеной из белого камня. В конце огороженного двора стоит башня. Поднявшись по винтовой лестнице, вы можете попасть в большую круглую комнату. Это скрипторий. Его устраивают наверху – поближе к свету и подальше от сырости. И здесь, на табуретах, склонившись над рабочими столами, расставленными в форме подковы, окружающей центральное место старшего писца – армария, сидят монахи.

В правой руке у них перья, в левой они держат ножи. Они работают молча, и единственный звук, который раздается здесь, – это дыхание и постоянное поскрипывание перьев по пергаменту. Несмотря на то, что скрипторий находится наверху, света мало, и самые старшие из братьев щурятся, всматриваясь в текст. Но о том, чтобы развести огонь или зажечь свечи, не может быть и речи, ведь безопасность редких и священных рукописей намного важнее земного комфорта монахов.

Время от времени один из братьев поднимает руку, чтобы дать знак армарию – ему нужны новые перья, склянка чернил или чистые листы пергамента. Нож, самый драгоценный инструмент, используется, чтобы приколоть к столу неровную страницу, а также для заточки перьев (отсюда и пошло название «перочинный нож»); но время от времени, прикусывая губу, каждый монах вынужден браться за нож, чтобы исправлять допущенные ошибки.

Ради этих ошибок и живет Титивиллюс.

Это демон-коротышка, весьма низкого ранга, с круглым животом и нахальной, морщинистой физиономией. Днем он обычно прячется в темных углах скриптория, иногда сидит на мешке, в который складывает свои трофеи, иногда чешет остроконечные уши или ковыряет в носу кривыми пальцами. Но что бы он ни делал, он постоянно наблюдает, он всегда настороже. Больше всего он любит те ошибки, не замеченные ни монахами, ни корректорами и оставшиеся в новой рукописи неисправленными. Потом они будут воспроизводиться следующими поколениями писцов; существенные описки, из-за которых каллиграфу приходится заново начинать страницу, также радуют демона – потому что они задерживают Слово Господа.

Каждый вечер, когда становится так темно, что монахи уже не могут писать и покидают скрипторий, отправляясь к вечерне, Титивиллюс тщательно собирает все ошибки в свой мешок и тащит их в ад, чтобы представить дьяволу и занести каждый грех в специальную книгу – против имени монаха, ответственного за совершение ошибки. Эта книга будет прочитана в день Страшного суда.

Такое удручающее (и можно сказать, несправедливое) положение дел оставалось неизменным около тысячи лет – пока Возрождение не засияло по всей Европе и положение каллиграфов стало меняться от плохого к худшему. К началу XIV века монахи столкнулись с необходимостью бешено ускорять темп работы. Иначе они уже не могли удовлетворять стремительно растущий спрос на рукописи со стороны университетов, которых становилось все больше и больше. Тогда монахи, обезумевшие от этой гонки, стали искать способ избежать ответственности за возрастающее количество ошибок в работе, а значит, и за свои подвергающиеся опасности души.

Тут Титивиллюс и увидел шанс для себя.

Он предложил переписчикам священных текстов вечную сделку: личное освобождение от грехов в обмен на тайное соглашение, гарантирующее, что количество ошибок будет продолжать стремительно расти. Поскольку количество ошибок и так уже вышло из-под контроля, монахи с удовольствием согласились.

Так Титивиллюс стал демоном-покровителем каллиграфов: он покрывает их грехи и спасает их от ада.

Однако человеческая мысль не стоит на месте, и в 1476 году Уильям Какстон, научившийся в Кёльне своему грязному, отвратительному ремеслу, установил в Вестминстере первый печатный станок. Вскоре после этого показалось, что сделка Титивиллюса была бессмысленной.

Возможно, вы подумали, что подобное развитие событий положило конец бизнесу маленького уродливого паршивца. Возможно, вы подумали, что один из прихвостней Люцифера вызвал Титивиллюса для личной встречи и объяснил: к глубокому сожалению, фирма больше не нуждается в некоторых сотрудниках. Но дьявол никогда не увольняет своих подчиненных; он просто понижает их в должности, урезает жалованье и заставляет трудиться в худших условиях.

И поверьте мне, маленький, пузатый сукин сын все еще жив и благополучно устроился в Лондоне XXI века – этот маэстро невнимательности с самым мрачным видом шляется по моей мансарде, готовый, как только ему представится случай, испакостить мою работу и отправить меня в ад. К несчастью для него, я не так уж часто работаю с библейскими текстами. Но что ему остается делать? В наше время осталось не так уж много каллиграфов, и ему приходится довольствоваться теми, до кого он смог добраться. Тем не менее вечную сделку никто не отменял: он остается посланцем дьявола, а я – его союзник. Что меня вполне устраивает. Потому что, если я сделаю случайную ошибку или описку, отпущение грехов, безусловно, будет чистой формальностью.

Безусловно.

Как и многие мои современники, живущие в нашу великую эпоху, я не всегда уверен, что правильно, а что нет. И если вам покажется, что я не могу как следует оценить моральный аспект, боюсь, мне придется просить вас смириться с этим. Прошу прощения. Мы живем в трудное время.

На самом деле я не считаю, что в тот самый день, с которого все и началось, я вел себя так уж безобразно. И если признание в своего рода преступлении могло бы принести мне пользу, я должен был бы настаивать на том, что не заслуживаю наказания. Наоборот, я пытался быть предельно осмотрительным, разумным и здравомыслящим; это Уильям вел себя как дурак.

В конце концов мы остановились посреди «Жажды порядка». Люси и Натали ушли вперед – смело и решительно пересекая зал под названием «Современная жизнь». Я надеялся ускользнуть незамеченным. Но все пошло не по плану. Последние две минуты Уильям двигался за мной по галерее с видом сыщика из пантомимы: он шел на два шага позади меня, замирал в комической позе, когда я останавливался, и с преувеличенным упреком разглядывал меня с ног до головы, словно это я был виноват в снижении уровня пенсионного обеспечения в стране или в еще каком-нибудь кошмарном преступлении.

Он заговорил громким шепотом:

– Джаспер, что, черт тебя подери, ты делаешь?

Над нашими головами жужжали лампы дневного света.

– Шшшш, я пытаюсь наслаждаться своим днем рождения.

– Но почему ты при этом хочешь от нас смыться?

– Я не хочу смыться.

– Конечно, хочешь, – голос его звучал все громче. – Ты намеренно отказываешься вступать в «Современную жизнь» – вон туда, – он указал направление. – И ты постепенно движешься назад, в сторону «Жажды порядка» – сюда, – он снова указал, на этот раз себе под ноги, широким жестом. – Имей в виду, я слежу за тобой.

– Слушай, Уильям, если тебе так нужно знать…

– Нужно.

– Я пытаюсь выбраться с этого этажа и отправиться к «Действию обнаженного тела» так, чтобы меня никто не заметил. Так что я буду тебе весьма признателен, если ты перестанешь привлекать к нам внимание и пойдешь к девочкам. Почему ты увязался за мной?

– Потому что ты захватил с собой выпивку, и я думаю, что бутылку пора открыть. Причем немедленно. – Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. – А еще потому, что ты всегда выглядишь до странности притягательно, когда что-то затеваешь.

– Я ничего не затеваю, и вина у меня нет: бутылка лежит в сумке Люси, и сейчас она надежно заперта в шкафчике гардероба. – Я изображал жгучий интерес к клубку провода, перед которым мы стояли.

– О нет. Боже мой. Ну что ж, тогда мы отправляемся в спасательную экспедицию. Нужно освободить благородного пленника из отвратительного узилища! Американцы ставят в эти шкафчики крем-соду – я сам видел, как они это делают – и свои… ну, такие сумочки, которые носят на поясе… И вообще, один Бог знает, что там у Люси в сумке: может, какие-нибудь женские штучки. И дешевые венгерские шариковые ручки. Ты понимаешь…

– Пожалуйста, ты не мог бы говорить потише! – Я нахмурился. Пожилая пара в футболках с надписью «Я люблю Хьюстон» намертво застряла в дальнем конце инсталляции. – И в любом случае, Люси пользуется перьевой ручкой.

Но Уильяма было не остановить.

– Ты понимаешь, что мог загубить великолепное бургундское? Один из самых изысканных напитков последнего тысячелетия может быть безвозвратно утрачен уже через несколько минут после того, как ты вступил во владение им. Это варварство. Я считаю, ты несешь личную ответ…

– Уильям, черт тебя побери. Если тебе непременно надо так кричать, не мог бы ты, по крайней мере, попытаться вести себя как современный цивилизованный человек? А не как паршивый гомик. – Я прочистил горло. – Кроме того, никто не разрешал тебе разгуливать по галерее Тейт, потягивая вино. Это против правил.

– Чушь. Какие еще правила? Это же «Шамбертен Кло де Без» 1990 года, а ты запираешь его в ящик, как… как какое-то кьянти. Купил его я, мой дорогой Джаспер, и специально для тебя, по случаю твоего 29-летия. Как они смогут помешать нам выпить его? Они не осмелятся.

Я скопировал его нелепую манеру говорить:

– Как ты прекрасно знаешь, мой дорогой Уильям, нам не следует даже приближаться к этой бутылке, пока она не простоит открытой по меньшей мере два часа. И вообще, теперь это мое вино, и я запрещаю тебе посягать на него, пока не представится особый случай. Взгляни на себя: ты расточителен, как настоящий педофил.

– Слушай, это нечестно. Ты тащишь своих друзей смотреть на весь этот… этот антиквариат, на эти изуродованные гениталии, а потом отрицаешь насущную необходимость освежиться. Конечно, я в отчаянии. Конечно, мне нужно выпить. Это же не искусство, это катастрофа.

Я отошел от него на несколько шагов и повернулся к большому холсту, покрытому тяжелыми гребнями и бороздами тускло-коричневой краски. Уильям потащился за мной и уставился на ту же картину, склонив голову набок – вероятно, пародируя поклонников современного искусства, которых можно встретить по всему миру.

– На самом деле, – он заговорил чуть тише, – я имел в виду ту маленькую бутылочку водки, которую купила для тебя Натали. Я подумал, что ты мог припрятать ее в карман. Мне просто необходимо обезболивающее, иначе следующий зал меня доконает. – Наигранная печаль теперь перешла в искреннее любопытство: – Кстати, ты так и не ответил на мой вопрос.

– А это потому, что ты просто задница, Уильям.

– Почему ты так спешишь покинуть нас? Чем тебя так привлекает «Действие обнаженного тела»? – Он искоса смотрел на меня, но я не отводил взгляда от картины. – Это та девушка, на которую ты так долго пялился?

– Нет.

– Да, да. Это та девушка на лестнице.

– Да нет.

– Та самая, за которой ты якобы не шел. – Он сделал паузу. – Я знал. Я так и знал.

– Ну, хорошо. Да, это так.

Он испустил театральный вздох:

– Я думал, ты с этим уже покончил. Как ты там говорил? – Он состроил гримасу, как будто собирался произнести самый печальный монолог Гамлета. – Я больше не могу этого вынести, Уилл, я схожу с ума. О, Уилл, спаси меня из этой женской трясины. Я больше не хочу иметь ничего общего с этим безжалостным полом! О, прекрасный Уилл, я должен остановиться. Я обязан остановиться. Я стану самим собой.

Я проигнорировал его.

– Уильям, мне нужно, чтобы ты дал мне немного времени и не таскался за мной по пятам. Люси и Натали вот-вот вернутся искать нас. Иди и отвлеки их. Будь хорошим мальчиком. Докажи, что ты настоящий друг. Помоги мне.

Он проигнорировал меня.

– Ладно, возможно, ты не говорил «прекрасный Уилл», но в целом это более или менее твои слова. А теперь посмотри на себя: ты вернулся именно к тому, от чего пытался избавиться год назад. Ты не можешь выйти из дома, чтобы не попытаться трахнуть половину Лондона. И ты ни на секунду не задумаешься о том, что затеваешь или, прости господи, зачем!

Я пошел к выходу, расположенному в дальнем конце зала, по дороге размышляя о коллекции икон, созданных якобы в русском православном стиле. Фигуры на них были размытыми и искривленными; казалось, они стремятся уйти в глубь картин, ускользнуть под раму, так что было невозможно определить, являются ли они образами святых, гротескными, деформированными изображениями неведомых животных или просто клубками расплывчатых линий, не имеющих никакого смысла.