Читаем Калифорния онлайн бесплатно

Издание осуществлено за счёт средств автора

(Спонсор — Молодежное издательско-информационное агентство «МИГ-90»

Научно-экспериментального центра по исследованию проблем молодежи и общественных движений)

Рецензент  Александр КОБРИНСКИЙ

Редактор  Василий ТЮХИН

Книга подготовлена к печати Ленинградским молодежным издательством «ПЕРСПЕКТИВА»

191023, Ленинград, а/я 112

Директор издательства  Лев ЗАХАРОВ

© Игорь Шнуренко, 1990

© Виктор Зубарев, оформление, 1990

Литературе давно уже пришел конец.

Люди читают, чтобы не терять даром времени в электричке, чтобы окончательно очистить голову от разных мыслей, чтобы быстрее заснуть.

А уж в России точно не литература, а смех один. Бичевание общественных пороков посредством печатного слова давно стало национальным видом спорта. Один прихотливый садист от поэзии еще 150 лет назад призывал «глаголом! жечь! сердца! людей!». Современный же русский писатель в твердой уверенности, что все уже написано, что он не Пушкин, идет пить водку в Дом писателя. И уже после второй — все вокруг масоны, хочется бить, крушить, а то и затеять от скуки какой-нибудь художественно-публицистический журнал, орган.

Между тем искусство — это способность создавать вещи, которые тебе самому нравятся. Птицы наслаждаются и возбуждаются собственным пением, и некоторые их виды строят собственные беседки, украшенные яркими перьями, блестящими раковинами и разноцветными камнями.

Люди, кажется, давно разучились радоваться творениям своих рук.

И то сказать: век-волк.

Вероятно, в конце концов наступит момент, когда цепкие пальцы цивилизации сомкнутся на нежном горле искусства.

Что ж, тогда останутся животные. Ибо «удалось ли кому-либо заглянуть в душу животного; может ли кто-нибудь сказать, какие там дремлют побуждения и ощущения?» (Буркхардт).

Поэтому наперекор всему я перерезаю ленточку.

Идите, овцы; идите, волки; идите, насекомые!

Читайте же, читайте, читайте!

Читайте, черти!

(Короткие, судорожные аплодисменты. Все начинают читать.)

Собрание историй забавных и порой странных, рассказанных Гером Оствальдом любопытствующему современнику, чтобы развлечь оного, а возможно, и заделать пару дыр в его душе.

Артур — это враг перестройки. Над его кроватью, возле окна, висит цветной портрет Брежнева в кремлевском кабинете. Перед Леонидом Ильичем разложены остро наточенные карандаши — один, другой, третий. Артур лежит на кровати, читает книжку. А, впрочем, нет — спит Артур. Как в фильме Бунюэля: солнце в зените, мухи, ползающие по засохшему куску хлеба, соусу, налипшему на тарелку, руке. Сколько времени? Вещи не хотят, боятся ответить на этот вопрос, лишь солнце говорит правду. Однако правда эта скрыта от Артура, пелена грез застилает ему взор. Это сон о пляшущих деревьях, плохо смонтированная пленка, кадры рвутся и наползают друг на друга. Он видит себя в кино: он летает.

Тут вхожу я. Дверь в комнату не закрыта, шкаф, однако, не дает ей раскрыться настежь, я протискиваюсь. Уставшие грязно-красные занавески не могут упасть: их держат стальные крокодилы. Сзади шкафа висят плакаты: Дэвид Боуи с гипсовым амурчиком; микрометр, измеряющий металлический рубль, внизу: «Хозяйственник, проверил ли ты свой аршин?». Раскрашенный помадой, нарумяненный, с подведенными глазами Гёте молодцевато смотрит с барельефа. И всюду — пепел потухших миров, выкуренные сигареты.

Я достаю бутылку вина, сажусь. Меня зовут Андрей Ц. Мне нравится в одном предложении, еще лучше — фразе вывернуть человека наизнанку. Хотя чаще есть объекты интереснее людей — например, собаки. Люди любят собак, как самих себя, когда они чувствуют душу свою пересаженной в существо, которое можно держать на цепи. Впрочем, в одной фразе трудно выжать человека, как губку. Для этого обычно нужно предложение. Правда, есть люди, для которых достаточно слова.

Я очень занят разнообразными делами, в промежутках между которыми чувствую невероятную скуку. Метро, поезда, самолеты перебрасывают меня туда-сюда. Это «Каберне», бутылка впитывает солнечные лучи, — это вещь в себе. И мы выпьем вино, мы получим солнце не снаружи, а изнутри. Я белый как стена, белый снаружи и изнутри, у меня нет времени загореть. Артур спит, он и не думает над этими вопросами. Я разливаю вино в стаканы. Отпиваю глоток.

На столе возле тарелки лежит книга. Это Камю. Очевидно, именно она усыпила Артура Постороннего, спихнула его с обрыва в поток иллюзий. Я давно уже не читаю. У меня глаза болят.

— Артур, — спрашиваю я его, — так ты продал магнитофон?

Артур кивает головой. Он продолжает спать. Я вспоминаю, как несколько лет назад мы с ним смотрели ноябрьский парад по ящику. Рядами шли военнослужащие с покорными чьей-то воле, неестественными лицами. Каждый из них старался иметь нужное выражение, но у большинства отчетливо видно было лишь это старание. Телевизор был черно-белый — свет и тень. Звук был выключен; что мы слушали тогда — «Флойд» или двойник Заппы? И парад казался марсианским, неземным, Кремль мог быть гигантским лунным цирком, а мавзолей — магическим многогранником, загадочным храмом Каабы. Словно гигантские насекомые, ползли друг за другом по Красной площади танки и прочие штучки. Пытаюсь вспомнить весьма специфический юмор той поры — никак, помню лишь, что смеялись весь вечер. Ну не плакать же, в самом деле! А пьяный растроганный голос диктора был и впрямь очень мил, завораживал, успокаивал. Казалось, с миром все в порядке — не в порядке что-то с нами. И мы делали саморазрушающие движения. Или просто пили вино — кто как это называл. Сидел там и Фомин. Потом Артур рассказывал, как они с Фоминым ездили в Прибалтику.

Это было курсе на втором, летом. Мать Артура купила две путевки — автобусная экскурсия. А Фомин получил тогда стипендию на группу, и три стипендии выплатить не успел. Кроме того, дома им дали денег на покупки. И они поехали. Там, в автобусе, были две девки, а остальные люди достойные, солидные, с фотоаппаратами. В каждом городе эти люди делали покупки. И ходили на экскурсии, фотографировались на фоне разнообразных достопримечательностей. Сначала их с Фоминым будили на осмотр достопримечательностей. Это бывало по утрам: они отсыпались. Артур и Фомин пили всю дорогу. Сразу же по приезде они искали магазин. Самое интересное было в Паланге. Они пошли по барам, обойдя все что можно. Пропив все деньги, которые были при себе, решили идти к автобусу, тем более, что был объявлен сбор в намеченный час. Однако Артур обнаружил еще два рубля, они зашли в последний бар. Самым дешевым был джин «Балтийский» — по рублю. Взяли. Играла сладкая итальянская музыка, люди мирно беседовали. Артур и Фомин сидели за чистеньким столиком, украшенным букетом с полевыми цветами. Официант спросил их, что будут есть. «Мы не закусываем», — последовал ответ. И тут официант принес этот замечательный джин.

Существует целый класс таких напитков — горьких, отвратительных, неестественных химических цветов. Это бенедектин, дешевый ром, шартрез. Не последнее место в этой компании занимает «Балтийский» джин. Очевидно, его пьют моряки, которые попали в беду. Итак, Артур выпил джин, выпил разом. Долго смотрел он на Фомина, боясь пошевелиться, выдохнуть, встать. Фомин, начав пить очень мелкими глотками, не мог оторвать рюмку от губ. Выпив, он уставился на Артура, не говоря ни слова. Затем взял букет цветов из вазы, сунул в рот и стал медленно жевать. Тщательно пережевав ромашки и васильки, Фомин встал и пошел. Официант с уважением уступил ему дорогу. Артур хрипел, не в силах встать. Потом встал и он.

Когда они вышли из бара, солнце выглядело несколько утомленным. Вечерело. Артур нашел место между автобусами и молчаливо лег. Фомин лег рядом. Проснулся Артур от сильной выхлопной струи, бившей прямо в лицо. Было темно, горел одинокий фонарь. Слышались крики людей. Это искали их. Какой-то человек направил фонарик прямо в лицо Фомину и схватил его за руку. Фомин ничего не понимал, он думал, что попал в гестапо. Их отвели и посадили в автобус. Два часа их искали по барам — везде отвечали, что были два молодых человека и пили все подряд. Никто не знал, куда они ушли. Автобус тронулся. Фомин начал трезветь. Две жизнерадостные тетушки, которые видели из окна автобуса всю страну, привычно затянули туристическую народную песню «Степь да степь кругом». Внезапно Фомин начал подтягивать гнуснейшим, визгливым голосом. Все в ужасе смолкли, и оказалось, что он пел совсем не ту песню, а тянул следующее:

Растревоженный, внезапно проснулся Артур и так тряхнул Фомина за плечо, что тот прекратил выть и снова впал в небытие, в нежные объятия Морфея.

Интерес представляют также история крещения Артура святой водой в Вильнюсе и прощальный ужин в гостинице «Латвия» в Риге, где он залез под стол в знак протеста против нежелания соседней телки пойти с ним в номер.

Вот этот человек шевелится, вот он пытается стряхнуть цепи сновидений, опутавшую его вторую реальность.

Вот он уже сидит. Он видит,как я пью вино, и ожидает какой-то фразы. Я готов говорить, я рад говорить, я говорю.

— Что, милый, не спишь по ночам? Может, живешь зря?

— Ц., есть поговорка специально для тебя. Я ее берег к твоему приезду. Для бешеной собаки семь верст не крюк.

— Замечательная поговорка. Надо запомнить.

— Запомни.

Он выпивает свой стакан. Трамваи под окном танцуют брейк-данс. Я приехал к Артуру, чтобы взять его к себе на дачу на выходные.

— Так ты едешь в Великие Луки?

— Не еду.

Каждая буква произносится четко.

—  Мне надо ехать открепляться. У меня не осталось больше денег.

— Только и слышу: деньги, у меня кончились все деньги. Однако деньги появляются снова и снова.

— Деньги! Деньги появляются по весне, их приносят птицы. Весна пришла, с собою денег принесла.

— И унесла. Серьезно, нет денег. Я купил себе много вещей.

Я смотрю на куртку. Зеленая куртка из крупного вельвета с биркой «EASY LIVING». Несомненно самопал. Несколько пар хорошей обуви.

— Хорошие туфли, — говорю я.

— Хорошие.

Мы выпиваем вино. Зашла девка, она выпить не прочь. Я продолжаю говорить.

— В Великие Луки поехали. Искупаемся в озере, коньяка попьем, вина сладкого попьем.

Ее зовут Оля. Или Наташа. Ее перстень, ее резкие цвета. Артур, наконец, встал, надел зеленую куртку.

— Ладно, поехали, ты сведешь меня с ума, — говорит он. — У меня денег только на билеты и на вино.

— А остальное и так будет. Насыщенная, яркая, интересная жизнь ждет нас впереди.

Мы собрались, поехали на вокзал. Тетка дала мне в дорогу бутылку самогона — передать родным.

В Луках водка по карточкам. Попал в вытрезвитель — лишайся карточек на месяц. Язвенникам и работающим пенсионерам не положено. Те и другие протестуют, это ограничивает их свободу. Право на выпивку — это все равно что право на выезд, хотя бы временный. Так что в каком-то смысле в Луках нарушают Хельсинкский акт.

Захожу в магазин, покупаю килограмм масла. Обещал привезти родителям. На пустыре за вокзалом под деревьями выпиваем по нескольку глотков самогона. Глаза девки поблескивают. Продолжаем беседу.

— Я вообще не хочу заниматься чем-либо, связанным с электроникой, вообще техникой. Я глубоко убежден, что это не приносит ничего, кроме вреда. Пусть будет меньше видеомагнитофонов, зато люди будут счастливее, — говорит Артур.

У него диплом инженера-электромеханика. Он продал свой дорогой магнитофон и каждый день ходил обедать с вином в пиццерию, пока не кончились деньги.

— Больше будет видеомагнитофонов. Если на войну не работать. Не делать танков и самолетов, не начинять их всякой дрянью. Я не хочу работать инженером. Эта профессия когда-нибудь прикончит весь мир. Я вообще не знаю, чем нужно заниматься, чтобы не приносить вреда. Во всяком случае, надо не причинять себе головной боли. Не связываться с секретами. Подальше от обороны, секретов, тайн. Не люблю тайн. Надоели секреты. Единственная тайна —- это что в мире нет ничего.

У меня такая же специальность, что и у Артура. С той разницей, что я уже работаю. Инженером в режимном институте.

Билеты удалось купить только в общий вагон. Сразу же перешли в плацкартный, сидим у проводницы на тюках с бельем. Пьем самогон.

— Замечательный самогон, — оцениваю я качество напитка. — Спутник странствующих монахов в эпоху парадности.

Я разглагольствую, а фея ночного поезда и король Круглого стола пьют, обжигают пищевод.

Пищевод горит.

— Я хочу заесть чем-нибудь, — говорю  я, забыв, что закуски взять неоткуда.

Артур морщится:

— «Я хочу». Надо говорить просто «Хочу». Нельзя хотеть того, чего нет, это производит разрушения. Хотеть можно то, что рядом, что вокруг.

— И любить то, что рядом?

— Конечно! Нельзя реально чем-то обладать,что-то делать своим, ты это обязательно потеряешь. Любить надо то, что у тебя невозможно отнять. Так что нельзя говорить «Я хочу», надо убирать «Я». «Хочу», просто «хочу», то есть хочу того, что уже есть. Нельзя кого-то на самом деле любить, на самом деле. Это все, конец. Это самоубийство. Ненавижу людей, которые говорят «Я люблю», «Я хочу». Они не понимают, что говорят.

— Великолепно. Значит, запью водой. Есть вода? Налей. Хорошо говоришь, только я не понял ни слова.

— А я, кстати, говорю очень умные вещи.

— Да нет, нормально. Так и есть. Все так и есть.

Просыпаемся в Великих Луках. Дождь, грязь. Артур обращает внимание на памятник Ленину на вокзале — чудовищные полы пиджака, движения рук и ног не связаны между собой — он в беспокойстве, хаосе, волнении.

В городе нас принимают чуть ли не за иностранцев. В винном я критикую карточную систему и угрожаю написать письмо в ЦК КПСС. Продавщица улыбается. Грузчики советуют магазин, где может быть вино без карточек. Магазин называется «Прогресс». Там и в самом деле продается болгарская шипучка в разноцветных обертках. Небритый человек в спецовке заполняет шипучкой сетку. Мы берем несколько бутылок, идем кататься на «чертовом колесе».

Сверху деревья кажутся хрупкими, как на гравюре. Посреди парка, у автодрома и касс, огромная лужа, дети возятся со щепками, делают кораблики. Пусто в парке, только мы на «чертовом колесе» да детишки. Мир кажется просторным, способным вместить мою тоску. Точнее, тоска находится где-то там, далеко на севере, а здесь пока ничего нет. Просто ничего. Медленное течение реки. По ней катаются на лодках и прогулочных велосипедах. Очень свежо после дождя. Круг совершен.