Читаем Календарные дни онлайн бесплатно

Утренний бодрый диктор заявил, что пора на зарядку. И ходуном заходило в трехкомнатном дупле Филина — так он в шутку называл квартиру. Первым, по обыкновению, покинул супружеский корабль Петр Иванович. Глянул исподлобья зелеными глазами на улицу, оценивая погоду, на слегка изогнутых сорокалетних ногах потопал в детскую, безо всякого там сожаления к младенческому сну врубил радио на полную мощь и крикнул:

— Подъем, Алеша — Саша — Коля! Римляне оттого и погибли, что позволяли себе расслабиться в постели!

Троица, к которой аргументированно обратился отец, несколько минут еще выгадывала с закрытыми глазами, боролась в партере за сон. Долг победил. Вскоре филинята старательно разверстывали гимнастические упражнения под команду восьмилетки Алексея Петровича.

Немного частной истории. Петр Иванович Филин подумывал в детстве шкипером стать на медленной барже, но увлекся агрономией. В двадцать пять лет он уверенно защитил кандидатскую диссертацию о кормовых достоинствах рапса. Филин, в отличие от некоторых тысяч ученых, отдавая очередную работу в журналы, никогда не заполнял графу экспертизы со срамным для исследователя предложением, что «работа не содержит открытий, изобретений, существенных дополнений». Зато кормовая культура вытягивалась у него на плантации до полутора метров, нагло зеленея до уральского ноября.

Следствием прежних мечтаний была любовь к простым и ясным правилам в жизни, тельник матросский, который начальник отдела кормов НИИ — к беспокойству захолустных приверженцев фирменных рубашек — ежедневно носил на работе.

А была суббота. Шестой день хозяйственных забот и родительских поучений. Филину предстояло спешить в магазины, толкаться в транспорте. Но воспитательную задачу, бытовые заботы сильно облегчало то, что вырастали сыны коллективистами. Вот и ныне после зарядки организованно ускакали во двор — на обычный километровый кросс. За завтраком дружно разнесли капустный пирог, потом ушли по своим заботам, оставив взамен вредную для родительских сердец пустоту.

Филин взял кошелки, прыгнул в автобус и запланировал в очередях с торбами в отвисших руках.

Не в пример будничным дням Филин жил и действовал по субботам довольно рассеянно. Однако именно сегодня взял да и выплыл в памяти давешний диалог с заместителем директора института, которому так хотелось стать директором. И дело-то пустяковое, чтобы не решить полюбовно. Бывшему институтскому товарищу, а ныне директору степного совхоза Пирогову семян рапса позарез потребовалось. Проезжал мимо и на авось позвонил Филину. «Нынче о рапсе хором заговорили, — с нажимом польстил друг. — Раньше сомневались в урожайности его. Молодец! Весь наш курс гордится тобой, филин ты наш большелобый!»

«Наряд у друга имеется на дефицитные семена? — без обиняков поинтересовался заместитель директора Виночет Степанович Пли. — Нет? А такой хороший человек с виду. Но область не наша, хоть мы и граничим исторически. Значит, ничего сделать не сможем — сами нуждаемся. Пусть уж в свое агрообъединение стучится настойчивее. Кстати, товарищ Филин, готов ли отдел кормов к смотру художественной самодеятельности? За вами два древнестатистических вавилонских гимна и речитатив тракториста Фрола. Не подведите коллектив». «Понимаю, вы — человек каменных принципов и убеждений, — покраснев, заявил Филин. — Строго ориентируетесь на ценные указания. Зато у меня хранятся семена нерайонированного пока рапса, который на наших глинистых землях отлично рос. Отдам их. Получится у них — и нам зачтется, и семена, думаю, вернут с лихвой».

Лицо заместителя директора, которому давно хотелось директором быть, улыбчивое до этого монолога и широко приветливое, мигом замкнулось и стало походить на неприступный остров порядка посреди бурного моря общественной анархии и бестолковщины. «Вы свободны, Петр Иванович, — сухо информировал Пли. — Смотрите, с самодеятельностью не подкачайте». «Наш отдел самодеятельностью тешиться не будет! — поднялся Филин на дыбы. — У нас, судя по вывеске на входе, не клуб, а институт».

На том, на непонимании, и расстались. Счастливый друг увез в совхоз полтонны семян и писал потом, что десять гектаров лучших земель отвел под культуру — для семенников, стало быть. Филину за несоблюдение научно-учрежденческих интересов вмонтировали выговор.

После стихийного околорапсового диалога и последующего за ним отеческого внушения заместитель директора, которому страстно, по-мартовски, хотелось сесть в директорское седло, мгновенно, как Филину показалось, сменил голову, хотя в области шейных позвонков следов операции замечено не было, — игра природы. Новая голова начальника в упор не видела Филина — витала при встрече в административном поднебесье. Точно такую же голову, отлакированную, надменную, безжизненную, Филин видел на выставке декоративного фаянса.

Любопытный Филин задумался над такой метаморфозой. Дело облегчалось тем, что заместитель директора жил по соседству. Филин, таясь по одну сторону рампы, присутствовал на ежедневных выходах содомника в мир.

Каждое субботнее утро Пли выходил на свой балкон с ворохом свежих газет. Приветствовал пустой, с парой изломанных скамеек и шеренгой рыжих саженцев двор строгим хозяйским взглядом. Филин уже не мог представить соседа без озабоченного взора, радеющего за порядок в подъезде, в прилегающем квартале, в стране в целом. Находясь по утрам, как мерещилось Филину, в безысходном лирическом настроении, сосед внимательно просматривал городские, молодежные, отраслевые и центральные газеты — он оказался самым активным подписчиком местного почтового отделения. За чтением периодики Пли проводил — жена выдала — свой общественный досуг с тех пор, как безуспешно закончил высшее учебное заведение.

Шевеля полыми губами, Степаныч часто протягивал руку к вазочке со сластями. Над ним и вазой по субботам постоянно вились должностные зеленые мухи.

Какое живое удовольствие настигало его, когда он обнаруживал в газете то, что искал. Опять-таки по секрету жена выдала, что ждал он фельетона, критической реплики, жалобы. Наткнувшись на материал такого рода, он откидывался на спинку кресла и застывал в истоме.

На сладком пористом лице содомника появлялась выстраданная радостная улыбка — он смаковал. Сначала прочитывал не спеша — как объедал — все вокруг материала, посасывая леденец, потом приступал к главному.

Переполнявшее соседа чувство торжества за публичное осмеяние порока мешало праздновать в одиночку. Филин чувствовал, как хотелось Пли поделиться открытием очередного беспорядка, и горе тому, кто не успевал скрыться. Пли хватал газету и делал движение сороки с жестяными крыльями — пытался подлететь к жертве через двор.

— Молодой человек! — орал он. — Вы не читали? Каковы мерзавцы! И это у нас!

— Что? — вопрошал агнец жертвенный, кляня себя за безволие.

— Сегодняшний фельетон Прохорова читали? — надежда фонтанировала в голосе соседа.

— Нет, — слышал он всякий раз прелестную полноту отрицательного ответа. Пли успевал влепить вдогонку слова, полные коммунального сарказма и караульного задора:

— Ах, я совсем забыл — вы газет не читаете! Вы их пишете!

Петр Иванович однажды после такого крика не захотел даже на улицу выходить. Неожиданно для себя он сел и стал писать портрет дворового шепталы и квартального параграфолюба, предварительно мысленно извинившись перед русскими классиками, заполняя невинный листок.

Голова Пли при верхнем прямом освещении вытягивалась в меридиональном направлении и сильно расширялась к нижней, жующей части, или, как ловко отметили в народе: голова — где думать — клинышком, где жевать — мешочком. Обтекаемая ее форма ласкала взоры самые требовательные. Конечно, это уже из области фантазии, но Филин предполагал, что и мысли у Степаныча были правильные, повторяющие очертания черепа. Мысли выстраивались по раз и навсегда заведенному порядку, где старшая отвечала за среднюю, средняя — за младшую, а младшая — за еще не родившуюся.

В самой верхней части головы при участливом наблюдении Филин обнаружил лоб — явление, в силу ношения шляп и кепок с козырьками, сезонное. Нельзя было сказать, что он рассекался тягостными морщинками вселенских забот и мировой печали. Напротив, внешняя оболочка точно отображала движение внутреннее. Последнее находилось в состоянии младенческого покоя. Лоб Пли, на зависть сверстникам, был бел и гладок, как яичная скорлупа, а кроме того, он служил игровым полем для бровей при выступлениях в коллективе.

Глаза соседа поражали Филина. Они были потухшего серого цвета, цвета пепла лугового костра. Маленькие, напряженные и негибкие, они самой природой предназначались для досмотра, присмотра, осмотра — смотровые щели, а не глаза, сработанные по спецзаказу. Они замечали ничтожный беспорядок, малейшее отклонение от правил поведения, ношения, нахождения, реагируя на них, как бык на красный лоскут.

Обычно он дочитывал фельетон и задумывался. Летний ласковый ветер игриво полоскал его махровые штаны, сметанные из индийских полотенец, бретельки трикотажной майки перекрутились в сердцах — и этот маленький беспорядок в утреннем туалете Пли как бы вносил дисгармонию в чуткое утро.

— Эй! — вскакивал он вдруг, заметив подростка. — Ну-ка, длинноволосый, слезь с общественного стола!

— Пошел ты!.. — угрюмо отвечал отрок.

— Хамы! Акселераты! — гвоздил сосед, не напрягаясь, но так, что слышно было во всех квартирах, где живут подростки.

— А ты мозговой паралитик, — парировал паренек.

— Нам страшно повезло, — благословлял вдогонку сосед с трибуны, — что акселерация началась только-только и не коснулась нас!

Он говорил, а Филин глядел на него и вспоминал: тот много о чем вещает, но всегда — плохо, язык, видимо, не поворачивается на хорошее. Минуту назад этот рот обложил подрастающее поколение, вчера очернил взрослое, заявив, что если жены перестанут ругать пьяниц мужей, на Руси наступит гробовая тишина. Рот, как уже давно сообразил Филин, — самый энергичный конечностный орган Пли. Дрогнули чуть губы — и здесь усмешка родилась не на пустом месте, а послужила естественным порицательным жестом случившегося где-то непорядка. Но сказать, что Степаныч всегда усмехался саркастически, значит, огрубить, упростить дело. Тут сарказма мера. Мимика Пли собрана из густой мозаики: от красной киновари ненависти до легчайшей — на кончиках взгляда — акварели душевного превосходства. Пока Филин рассматривал ротовое отверстие, Пли собирал кипу и бормотал: «Нет у нас порядка! Вчера на лекции в домоуправлении № 17 свистнули конспект с первоисточниками. Позор! Такого чудовищного преступления даже пресловутая мафия не совершала!»

Трудно описать уши вообще, кроме ослиных, — классическая греческая и римская литература пример тому, тем более — уши соседа. Филин знал за ними лишь одну особенность: умение трансформироваться. Если болтали в отдалении, они принимали форму раструба, и мимо такого построения не проскакивало незамеченным ни одно известие. А выйдя из горнила слухового аппарата Пли, оно приобретало нежные и слабые очертания зарождающейся сплетни.

Когда с портретом было покончено, Филину показалось, что списан он не с человека как будто живого, а с манекена — многочленного, разборного и шарнирного. «Чур, чур меня!» — не удержался Филин, и так громко, что на него оглянулись.

К обеду Филин устал и припарковался перед супермаркетом из стекла, алюминия и железобетона. На крылах у него висел рюкзак, доверху набитый картофелем массового сорта «лорх», в руках путался груз с анчоусами, семгой и хлопковым маслом. Для детей по распорядку выходных дней припрятана была пара пакетов орехов в шоколаде, хотя Филин был противником детского кариеса зубов, кумыс ему больше глянулся — малолетки вливали в себя целебный напиток с азиатским уханьем, да тот кончился перед самым чередом Филина.

Погруженный в думы о ребятах, Филин безучастно, как сквозь густой кустарник, поглядывал на соотечественников. Центральный магазин вблизи напоминал оздоровительно-лечебный центр города. Толпа озабоченных граждан жадно осаждала широкий проход, другая, почему-то очень счастливая, прошедшая чистилище торговых рядов, освеженная, — выдавливалась, как содержимое косметического тюбика. Некоторые люди выходили и вовсе отрешенные от мира, в сомнамбулическом состоянии, точно сжевали на ходу запретную дозу успокоительного.

Петр Иванович вздрогнул от неожиданности, пораженный небесным после уличного гула голосом, и обернулся. Рядом стоял мальчик лет восьми, в хорошем твидовом костюме, ладно облегавшем его сильное, идущее в рост тело. Что-то он спрашивал — Филин не расслышал за шумами и по рассеянности. «Чего тебе?» — хотел было узнать Филин, но и слова не успел вымолвить — мальчик, сунув руки в карманы брюк, легко, точно танцуя на паркетном полу, побежал между прохожими. Такое было ощущение, что не он лавировал, а обтекали мальчика с почтением, как шаровую молнию. Филин проводил его взглядом и забыл тотчас.

Город походил на жаровню в разгар работы, на перекрестке посвистывал милиционер, пугая простаков из общежитий, а дома Филина уже ждали шумные, но дисциплинированные дети. Младший вчера дядьку с усами нарисовал да с усердными глазами и по слабой еще грамоте накорябал внизу «Пулецейский». «По форме-то неверно, — размышлял умиленный батька, — а по сути — точно в десятку!» Помышлял сегодня вечером объяснить, что к чему, да Гайдара почитать коллективу.

Петр Иванович встрепенулся, снялся со скамьи и снова увидел твидового мальчика. Тот оживленно болтал с солдатом, оба вертели руками, смеялись, но боец — покровительственно, а малец еще ногой притопывал, как темпераментный джазовый исполнитель, не таивший пристрастия к неуемному ритму. «Ходит мальчуган без присмотра по толпам — чего хорошего? — подумал Филин и поклевал глазами во все стороны, отыскивая родителей. — И как отпускают-то?»

Подрулил троллейбус. Петр Иванович шустро подтащил рюкзак, но его, деликатного, мигом оттерли тренированными туловищами стриженые ребята и девчата — спортсмены. Филин озлился и решил было сдернуть пару пролаз с подножки, а самому угнездиться, но вдруг услышал вновь знакомый чистый голос:

— Дядя! Купи мороженого.

Мальчик смотрел насмешливо, ничуть не смущаясь ни просьбы, ни легкомысленного обращения к взрослому, так просят приятеля.

— А тебе какое? — спросил Филин, взглядом ища ближайший киоск.

— Любое, — успокоил мальчик. — Сами не ходите, рюкзак-то у вас будь здоров! Давайте деньги — сбегаю.

— Возьмешь мне заодно. Да только обязательно мороженое! — засомневался Филин.

По лицу мальчика скользнула едва заметная улыбка и тут же, почти как у взрослого, затерялась в изогнутых губах.