Читаем Какша онлайн бесплатно

Семнадцати лет от роду и на четвертом месяце беременности Габриэль Санти выходила замуж за Джона Макхерста по прозвищу «Джонни-сверхзвук», испытателя «Боингов» и прямого наследника скромной Огайской фирмы по производству железок. Церемония проходила на Моффит-Филдс, в украшенном креповыми гирляндами ангаре, под присмотром двух десятков собутыльников Джонни-сверхзвука. Жених и невеста обменялись клятвами верности, стоя на крыле реактивного истребителя Х-77. За два месяца до того, как Габриэль пришло время родить, это крыло оторвалось над пустыней Мохаве на скорости восемьсот миль в час; самолетом управлял Джонни. После мучительной судебной баталии с одной из прежних жен своего покойного мужа Габриэль получила в наследство его недвижимость.

7 марта 1958 года, за девять дней до третьего дня рождения Джонатана Адлера Макхерста II, Габриэль повезла его на озеро Пломона — половить синежаберников и закусить на природе. Перед полуднем вдруг хлынул дождь, озеро вспучилось, и перепуганные мать с сыном забрались в машину. Там, на переднем сиденье, они съели свои любимые сэндвичи с сосисками, закусили огурцами и картофельными чипсами, запили апельсиновым соком «Нехи». Покончив с ланчем и уютно прислонившись друг к другу, они стали смотреть, как дождь мерно поливает озеро.

— Как ты думаешь, Джонни, он скоро кончится, или лучше поедем домой? — спросила Габриэль, но Джонни уже спал.

Габриэль оглянулась на озеро: под дождем описывала круги утка. Птица села на воду в двадцати ярдах от северного края шаткого пирса. Прошло минут пять, дождь перестал, Габриэль уложила спящего Джонни поперек сиденья, сгребла крошки от сэндвича и отправилась выяснять, получится ли уговорить утку подплыть поближе и склевать эти крошки. На краю пирса Габриэль не удержалась на скользких от дождя досках, разбила об острый угол голову, скатилась в воду и утонула.

Кроха — под таким именем был теперь известен Джонатан Адлер Макхерст II — мало что помнил из того, как погибла его мать, но эта малость была яркой. Одинокое пробуждение на переднем сиденье машины. Бисерины дождя на ветровом стекле. Мама, мама! Как трудно открыть дверь. Мама, мама! — по дороге к пирсу. Плач, мама, мама! Разбухшие крошки от сэндвича, гнилые дыры в поручнях. Мать лежит на воде лицом вниз, словно уронила что-то на дно озера, а теперь ищет. Вокруг плавает большая птица. Взрыв крыльев и воды, когда он закричал.

В обрывочных воспоминаниях Крохи, искаженных горем и перепутанных временем, птица была лебедем — огромным, величественным и белым, словно взбитые сливки; шея изящно выгнута, глаза — как бездонный гранатовый сироп. Знай он, что это утка, пожалуй, был бы осторожнее, когда нашел Какшу.

В начале апреля 1878 года, в разгар худшей из всех известных на холмах Кентукки засух, был рожден к жизни Джексон Санти. Через шестнадцать трудных лет, наплевав на причитания родни о том, какая это катастрофическая глупость, он отправился в Калифорнию болеть золотой лихорадкой на сорок лет позже всех остальных. Пока последние стойкие и невезучие изыскатели рыскали в глубине Сьерры, Джейк Санти застолбил участок на маленьком золотоносном ручье всего в паре часов легкой пешей прогулки от лучшего публичного дома во всем Энджел Кэмп [1]. Жилу он так и не нашел, но Джейку бы хватило, чтобы прожить безбедно до конца дней, если, конечно, не разбрасываться.

Следующие два года Джейк странствовал по Калифорнии верхом. Не разбрасываться не получилось. Три брака — самый долгий продолжался семь недель — основательно истрепали его финансы. Выигрышей хватало на выпивку, но выпивка несла сумасшедшие видения. Имея привычку слушаться внутреннего голоса, Джейк вкладывал щедрые куски в самые рискованные спекуляции и постигал на трудном опыте, что слово не воробей, а очень дорогая птица.

Его четвертый брак продлился один день. Полли работала в Сан-Франциско библиотекарем. Ее практичность, которой он так восхищался и которая, как он надеялся, усмирит его бесшабашность, к сожалению, заявилась и в супружескую спальню. Когда Поли открыла книгу и начала читать, Джейк расплатился с ней на месте наличкой. Часть этих монет он потом отыграл в припортовых салунах в покер, но позже удача к нему охладела. Месяц или два он катился вниз. Затем, когда в кармане оставалось меньше тысячи баксов, а ставки в отеле «Барбари» поднялись высоко, удача вернулась. Он выиграл семнадцать тысяч долларов и право на владение 940 акрами прибрежной земли к северу от речки Рашн [2]. Назавтра он поскакал на них смотреть.

Цвет реки его растрогал. В ней была та же глубина и прозрачность, что и в изумруде Сумасшедшего Джо Кельзо. Стоял конец сентября — пронзая секвойный шатер, стрелы солнечного света касались воды, ярко вспыхивал лосось, пробираясь наверх к нерестилищу. Лошадь, утопая по самый живот в золотолистом папоротнике, шла вдоль реки, пока было можно, потом Джейк повернул ее к Гуалала. Владения находились на краю длинного кряжа, на обоих склонах густо разрослись секвойи и пихты. Приличного размера избушка с двумя спальнями стояла в плотной тени огромного ореха. Тихими вечерами слышалось, как в восьми милях от этого места шумит океан. Джейк нашел себе дом.

Он вложил деньги в овец, три года получал неплохую прибыль, пока эпидемия энтеротоксемии не смела всю его отару. Джейк счел убыток Божьим Промыслом, который случайно совпал с его собственной все возраставшей скукой. Он продал сто двадцать акров земли и лучшую часть следующих тридцати лет потратил на путешествия по западным штатам и на карты. Джейк не разбогател, но и не проигрался.

В 61 год он женился в последний раз. Невеста была цветущей дочкой торговца зерном из Сакраменто, а сам Джейк — так же близок к любви, как прежде. Новобрачные вернулись на прибрежное ранчо и стали разводить лошадей. Брак продлился пятнадцать месяцев и произвел на свет единственное дитя Джейка. Через три месяца после того, как родилась Габриэль, жена с дочкой на руках сбежала к продавцу обуви из Форт Брэгг.

Джейк продал табун и вновь поплыл по течению, обескураженный, но не сломленный. Однажды в Невада-Сити посреди ночной карточной игры он вышел облегчиться и увидел, что в переулке лежит, размазавшись по стене, старый индеец. Джейк подошел поближе, наклонился — помочь старику подняться — и только тогда разглядел, что индеец основательно порезан ножом и вот-вот испустит дух. Джек повернулся, чтобы бежать за подмогой, и тут почувствовал на своей лодыжке железную хватку.

— Ты чё, друг, — воскликнул он. — Эт не я. Я те щас доктора приведу.

Индеец покачал головой, но не отпустил лодыжку и все тянул ее на себя, заставляя Джейка наклониться. Когда тот опустился на колени, индеец сунул ему в руку клочок бумаги и, задыхаясь, просипел булькающим предсмертным шепотом:

— Пей. Будь спокоен. Проживешь вечно.

Джейк развернул бумажку. Это был рецепт виски.

— Что ж тебе, черт побери, самому от него не перепало? — сказал он индейскому трупу. Но что-то в этих стеклянных индейских глазах его не отпускало, и, даже не взглянув больше в эту ночь на карты, Джейк вернулся в номер, собрал вещи и отправился домой на ранчо.

Виски помогал ему быть спокойным. Один пинок этого Шепота Старой Смерти сваливал с ног почти любого, два вгоняли в тяжкий ступор. Если следовать рецепту, получался, по оценке Джейка, продукт девяносто семи градусов крепости, конденсат божественных паров. Джейк посвятил себя дальнейшему усовершенствованию напитка. Рожденный в засуху на кентуккийских холмах, он получил в дар склонность и чувствительность к любому мастерству, теперь же мастерство становилось началом искусства. В брожении и возгонке рождались не только близкие его духу метафоры, но и продукт, этот дух расширяющий.

Следующие пятнадцать лет Джейк прожил на ранчо. В свободное от сарая с пятидесятигаллоновой тарой и самой необходимой домашней работы время он сидел на крыльце, потягивал плоды своего труда и отпускал на волю разум. Он и сам путешествовал — всегда пешком, навещая в окрестных холмах соседей. Сперва он надеялся продавать свой виски на радость людям, но соседям — в большинстве своем трудягам-овцеводам — явно не доставало вкуса и терпения, чтобы оценить столь утонченный напиток, хотя позже многие нашли этому эликсиру иное применение. Они заливали его вместо горючего в тракторы, поджигали с его помощью пни и одной каплей на пинту воды лечили все нападавшие на скот хвори, от поноса до легочного червя.

Поросший сорняками огород, выводок курей, охота, рыбалка и довольно стабильный доход от покерных игрищ, устраиваемых каждую субботу, помогали Джейку сводить концы с концами. Он легко научился довольствоваться малым. Когда кончался виски, он наскребал по углам на новую порцию, а если нападала охота до чего-нибудь сверх обычных нужд, со всей кротостью ее игнорировал. Помогало то, что нужды оставались простыми.

Он получил от дочери письмо. Та писала, что беременна, и просила денег. В ответ Джейк послал ей открытку:

Дорогая Габи,

Выходи замуж. У моих жен это получалось неплохо, и у тебя, пока ты не распухла, как мешок свеклы, получится тоже. Рад узнать, что буду дедушкой. Напиши мне, как оно все, и, если оно все плохо, я приглашаю тебя сюда, хотя, наверное, тебе тут не понравится. Деньгами помочь не могу, у меня самого мало.

Твой отец.

Открытку он сочинял полдня. Не считая подписей на квитанциях за всякую мелочь, последний раз Джейк держал в руке перо двадцать лет назад. Письмо от Габриэль было первым его письмом за то же самое время или, по крайней мере, первым личным письмом — иногда прибывали официальные конверты, но Джейку не нужно было ничего от властей, и он не представлял, что властям может понадобиться от него, и потому конверты отправлялись в печь.

К зиме 1957 года, вскоре после того, как на глазах у Элис Паркинс Джейк в чем мать родила промчался вдоль ручья Маккензи, пытаясь удочкой пронзить лосося, большинство соседей сошлось на мысли, что он слегка не в своем уме. К счастью для Джейка, эти люди принадлежали к почти вымершей в Америке породе: с одной стороны, они относились друг к другу тепло и уважительно, а с другой — пока чье-либо поведение было всего лишь неудобным, но не опасным — каждый занимался своим делом. Джейк, разумеется, не считал себя ни сумасшедшим, ни хоть на йоту ненормальным — просто, если отпускать разум далеко и надолго, он может заблудиться. Джейк же, все более убеждаясь в собственном цветущем бессмертии, не торопился отправляться на поиски. Он думал, что еще успеет. Самого себя Джейк представлял бобром, которого видел пару лет назад на Гуалале — зверек плыл на спине по течению: лапки сложены на груди, глаза смотрят в глубь синего неба, рулит хвостом — праздный и счастливый.

Затем пришла весна, и плавное течение Джейковой жизни нарушил шериф.

Местный парнишка Клифф Хобсон пришел в органы правопорядка, когда вернулся из Кореи. Свою работу он считал полезной обществу службой, которая помогает людям выбираться из затруднений и предотвращает беду. О том, что Джейк потихоньку гонит виски, Клифф знал задолго до того, как попал в Корею; он и сам пробовал Шепот Старой Смерти, когда привозил старику скирду дров. На вкус питье напоминало дизельное масло, и Клифф хорошо запомнил, как оно ударило ему в желудок, словно сжатый воздух из восьмицилиндрового движка вездехода. Решив, что ни один нормальный человек не купит это пойло для внутреннего употребления, Клифф не усмотрел в его производстве нарушения правопорядка и не нашел причин объявлять таковым. Шерифу нравилась его работа — можно было гонять по округе на новеньком полноприводном внедорожнике и болтать по радио. Не нравилось ему только одно — приносить плохие вести. Не приходилось сомневаться, что Джейку эти новости тоже не понравятся.

Так и вышло:

— Что, черт подери, значит эта хрень?! — рявкнул старик, комкая в костлявой руке бумажку.

Клифф отступил на полшага.

— Она значит, что запущена процедура продажи твоей земли за старые налоги — ты их вообще не платил, так тут написано.

— Я купил эту чертову землю, когда никаких налогов и в помине не было.

— Налоги были всегда, — буркнул Клифф, — и сдается мне: или ты заплатишь, чего они хотят, или землю продадут тому, кто заплатит.

— Ладно, семидесяти тысяч у меня нет, зато есть дробовик двенадцатого калибра, так что можешь им передать: если кто надумает скупить мою землю, а то и забрать за так, пусть сперва меня пристрелит, а коль у него это выйдет, мое привидение вцепится ему в жопу. Очень крепко, можешь мне поверить.

— Никто не будет в тебя стрелять, — уверенно сказал Клифф.

— И хорошо, — гавкнул Джейк, — стало быть, мне не придется.

На том и порешили.

Прошло четыре дня, и шериф, зайдя снова, оставил Джейка в слезах. Утонула Габриэль, его единственное дитя.

Всего дважды Джейк бросал пить, и этот раз был первым. На три дня, пока ее не похоронили. Большинство соседей сочло столь нежданную выдержку знаком уважения и слегка удивилось — те же, кто его знал, понимали, что это признак горя, и с облегчением вздохнули, когда он опять начал пить. Добрым людям казалось, будто он решил забрать себе внука просто потому, что так положено, однако в глубине души они сомневались, что без малого восьмидесятилетний старик в состоянии вырастить ребенка, — в любом случае им и в голову не приходило, что дело в деньгах. Те же, кто был к Джейку поближе, не сомневались, что дело именно в них: пятисот тысяч долларов наследства хватит, чтобы заплатить долги по налогам, и немало еще останется на потакание вкусу к экстравагантным развлечениям. Сказать честно, все, кто каждую субботу играл с ним в покер, поставили бы восемь против пяти, что через два года мальчонки здесь не будет.