Читаем Как разлагался пластик онлайн бесплатно

Бушует ливень, вскоре озеро вновь выйдет из берегов. А Идол так и не убрался в подводное логово. Он рыщет по деревне три года. Тварь забрала уже четверых. Я что-то упустила. Нужно разобрать все записи, что удастся найти. Любопытно, они оказались письмами самой себе.

Мой эпистолярный роман начнется отнюдь не почтамтом. Быть может, в конце и найдется место для церкви, но сперва было кладбище.

***

Кладбище разрослось на невысоком холме. Оно было серым и неприметным, как это часто случается. На удивление день стоял теплый, точно апрельский, оттого казалось, что вот-вот наступит оттепель, и оживут окоченевшие сосны. Но то был декабрь.

Среди плача, среди молитв, шмыганья и стонов отчетливее всего слышала звук втыкающихся в землю лопат. Гробик опустили в яму, возле которой была куча песка. Лопаты делали «шик», мелкие камешки царапали метал. Камни стучали по крышке деревянного гроба особенно громко. Первые кучки падали с грохотом, отчего я вздрагивала. Шикх-шикх. Бах-бах. Шикх-шикх. Бах-бах. Мне хотелось, чтобы яма поскорее наполнилась, и стало потише. Это длилось долго. Все малость успокоились, пока два рослых парня махали лопатами. Мне показалось, будто публике это действо наскучило, ведь стало подозрительно тихо. Все они стояли позади меня. Чванливые старушки, пропойцы, родня. Словом, собралось все село.

Мама положила ладони на мое плечо, уткнулась в них лбом и тихонько заплакала. Несколько минут, и ямы как не бывало. Обернулась. Одни опустили глаза, другие же смотрели на меня с неподдельной жалостью. Третьи старались состряпать скорбную гримасу, но жутко пересаливали лицом. Все они побрели к свежей могиле, и та вскоре полностью укрылась одеялом венков и свежих гвоздик.

Только он стоял в стороне… Я видела его впервые. Старик, одетый в брюки и белую рубашку, поверх которой был синий пиджак. Из-под дурашливой шляпы выглядывали седые кудри, припорошенные снегом. Столь же седая козлиная бородка прятала под собой красную вельветовую бабочку. Он улыбался. Улыбался нагло, во весь рот. У его ног лежала мертвая лисица. Казалось, ей переломили позвоночник, ведь она была свернута в кольцо. Перед смертью лиса вцепилась зубами в свой же хвост, да так и закоченела.

Я указала на незнакомца пальцем и шепнула: «Кто это, мам?». Ее глазки забегали от дерева к дереву, но через миг она уставилась точно на него и неуверенно ответила: «Там никого нет, дочь…» Шагнула к нему, но старуха Феня схватила меня пожухлой венозной ручонкой и одернула назад. Она заговорила, зыркая исподлобья: «Семь годков он уже рыщет, на сей раз запрягает долго. Островок! Островок на озерце показался еще в восемьдесят четвертом, а сейчас уж девяносто первый!» Старуха захихикала, но в глазах ее был животный страх. Она грызла желтые ногти и сквозь зубы повторяла: «Он здесь. Он здесь. Он здесь». Мать взяла меня под руку, и мы быстро пошагали прочь от старухи. Маму заметно потряхивало, а лицо ее побледнело. Мы стояли уже у выхода, когда я обернулась. Старик оставался неподвижным, лишь голова была неестественно повернута в нашу сторону. Он все еще улыбался. Улыбался нагло, во весь рот…

26.12.1991

Говорят, добро не оставляет памятных шрамов. Но и увечий от зла сейчас не сыскать. Чувства приглушились. Помню, что после похорон вокруг меня распростерся ад. Не жаркий, напротив – ледяной, точно оказалась в последнем кругу. Я позабыла некоторые детали: было чертовски плохо, но как именно? Многое улетучилось, но кое-что осталось в памяти. Свист январского ветра. Очертания утвари в холодной комнате… В той коморке, где я прочахла до ранней весны.

Они сказали завести дневник, мол оттого полегчает. Я послушалась. Тридцать три года записи хранились в ящике на чердаке. Стряхиваю ладонью пыльный налет.

Я не могу встать. За окном серо. Неизвестно, который час. Рядом должен быть стакан с водой, но к нему нужно протянуть руку. На пол свалилась подушка в чумазой наволочке, вернуть бы ее под голову, может, станет удобнее. Правда, придется подниматься. Цель не выглядит такой уж важной. Почему так далеко сама швырнула ее? Проснулась пару часов назад по ощущениям, а точно не знаю, конечно. Спать совсем не хочется, но мне бы поскорее заснуть вновь… Подушка уже под головой, а я все не улеглась, верчусь то на правый бок, то на левый. Голову сперва на нее, затем под. Интересно, можно ли невзначай убить себя таким способом? Скажем, уснуть, уткнувшись лицом. Смотреть в глаза смерти, но не бояться, темно ведь.

Одеяло тяжеленное, едва хватает сил приподнять его. Пустить волною и покрыть все тело… Мне очень холодно.

Вскочила на ноги. Тело не подготовилось будто, отчего затрещало и заскрипело. Подкосились ноги. В глазах потемнело, я закрыла их, сосредоточилась. Урчание в животе подсказывало, что надо бы кушать почаще. Пару недель назад утро наступало веселее. Сейчас же после сна я просто валяюсь в кровати, за это время солнце садится полностью, и это, признаться, немного расстраивает. Иногда ловлю себя на мысли, что испытываю к себе жалость. Не сострадание, а именно презренную, тошнотворную жалость, близкую к отвращению. Еще один день, один восход, закат. А я настраиваюсь часами, чтобы встать и умыться. Глажу волосы. Пальцы становятся липкими и жирными.

Мать заходит в комнату, но поглядывает на меня изредка. Протирает пыль уже третий раз за сегодня. Открывает шкаф, роется там, но вещей не берет. И все это вместо того, чтобы просто заговорить. Думает, молчанье лучше. Что ж, может она и права.

***

На следующий день она все же заговорила. Мама открыла дверь и посмотрела на меня так, словно хотела убедиться, что я никуда не исчезла… Она проделывала это постоянно, хотя точно знала, что я не выходила из комнаты.

Мама зажгла керосиновую лампу, сбросила вязаные тапки, подобрала подол и уселась по-турецки на кровать. Отец тем временем пошел к соседям дабы узнать, чего там случилось с электричеством. За окном смеркалось, косо шел густой снег. Завывал ветер, и собаки, похоже, приняв буран за своего, выли тому в ответ. Мама уставилась в пол и за минуту не обронила ни слова. Я с детства знала, к чему это. Папа жутко злился, когда в доме поднималась речь о всякой чертовщине. Он ушел, и мамочка впервые за несколько дней осмелилась поболтать… Стало ясно как день – она пришла с чем-то эдаким.

– Ну? Как он выглядел?

Едва услышав о черной шляпе и красной бабочке, мама вскочила с постели, да босая побрела на кухню. Вернулась быстро, в трясущейся руке был граненный стакан с водой. Она села, жадно осушила его и принялась растирать обожженные ледяным полом ступни. Полминуты спустя она сунула ноги под одеяло и начала историю.

– Все началось в далеком 28 году. Старушка Феня жила в нашем селе с самого его основания. Она была частью семьи переселенцев, таких семей сюда приехало с десяток, им поручили создать колхоз. Родители Фенечки построили дом за мостом, прямо у подножья холма. Хоронить людей там стали гораздо позднее, а тогда в том месте царила жизнь – смех Фени и ее брата Коли доносился аж до нашего хутора, как говорили папка с мамкою. Деревня цвела, люди сжились и шли к светлому будущему рука об руку, но длилось это недолго.

Летом 1928 случилась беда, природа разбушевалась, на область обрушились жуткие ливни. Досталось и нашему селу. Картошка не выросла, погнила капуста… Зима выдалась голодной, но все сплотились, да кое-как ее скоротали, но то – история другая. Тем же летом наше озеро переполнилось и вышло из берегов. Подтопило дорогу и домишки, что стояли неподалеку. Воды было так много, что ручеек, бежавший через каменную плотину, стал больше похож на горную реку. В один день плотину смело, а вместе с ней и часть моста. Вода хлынула из озера, и то стало резво мелеть.

Она на миг замолчала, я набрала воздуха, чтобы заговорить, но мама опередила меня и продолжила.

– Да, да. Так же, как и прошедшим летом. Ну а чего тут ждать?! Они песком засыплют, булыжников накидают, да и все! А за столько раз можно было и выучиться, что рано или поздно мостик опять смоет. Да что это я все… А! Так вот, вода уходила и уходила, а Феня и Коля стали по вечерам бегать к озеру. Велено было к мосту не ходить, они так и делали, стояли у берега, да камни швыряли. Это они родителям так говорили, но Феня спустя много лет проболталась… Озеро мелело, и спустя время в самом его центре показался небольшой островок, покрытый водорослями. Тогда-то Фенечка и увидела его впервые. Человека в шляпе…

Послышался хруст снега. Мы замерли и переглянулись. Мама вновь подорвалась с кровати и, на сей раз обувшись, на цыпочках покралась к окну. Она высматривала, не отец ли там шагает, а после успокоилась, села на кровать и снова заговорила.

– Они без конца бегали к озеру, но человек и днем, и ночью неизменно оставался на островке. Одним пасмурным утром он пальцем поманил Фенечку к себе. Та замерла, и вся испуганная позвала брата, но мальчишка не откликнулся. Она огляделась, но Коли нигде не было. Спустя мгновенье она увидела в воде русые волосы, бросилась туда и даже успела схватиться за них маленькой ручонкой, но те выскользнули. Больше Колю никто не видел…

Феня ринулась за отцом, тот бродил в воде, но так и не нашел сынишку. Дед Гриша прибежал к твоим деду и бабке, да с ужасом рассказал о случившемся. Вся округа поднялась на уши, Колю искали до глубокой ночи. Феня показала, где последний раз видела брата. Это была большая лужа. Вода ведь вся ушла, и на месте озера осталось несколько отделенных друг от друга лужиц, в которых взрослый человек и по пояс не скроется. Они исходили все вдоль и поперек. Дно было твердым, никакой болотины. Сошлись на том, что сом утащил, но никто так и не осмелился сказать, что сомов в голубом озере отроду не водилось.

Убитый горем отец ходил туда каждый день, да высматривал чего-то в пустоте. Спустя три дня чего-то он там углядел. Жена его рассказывала, что он влетел в дом, схватил ружье и вылетел, как ошпаренный. Она подбежала к окошку и выглядывала, чего там творится. Гриша стоял и смотрел на заполняющееся озеро, а после развернулся и побрел к дому. Весь бледный и трясущийся он вошел в дом, на нем лица не было. А через миг лица не стало взаправду. Он выстрелил себе в голову.

Жена его захворала, и вскоре стала совсем плохая, так что Фенечку пришлось отдать в интернат. Там она надолго не задержалась. История была странная, одной ночью исчезли дети. Бах, и пять ребятишек пропало, все они жили в одной комнате. А наша старушка была шестой. Интернат закрыли, а Феня вернулась домой.

Повествование утомило. Я уж думала прервать любопытный, но откровенно брехливый сказ, однако сдерживалась, ведь впервые за несколько дней захотелось жить. Хотя бы ради того, чтобы дослушать до конца.

– Феня не любила говорить о нем, но кому-то проболталась, что Идол (так она его называла) мог хмурить брови, выпучивать глаза и корчить всяческие гримасы, но одно на его лице оставалось неизменным. Улыбка. Натянутая от уха до уха улыбка…

Я почувствовала холод, но не тот, что принесла нам зима. Холод сковал меня изнутри, отчего было трудно дышать. Со крипом отворилась входная дверь, вошел отец. Мать вскочила и побежала его встречать.

– Идол…

30.12.1991