Читаем Как на духу онлайн бесплатно

Мой дар убог и голос мой не громок, Но я живу, и на земле моё

Кому-нибудь любезно бытиё:

Его найдёт далёкий мой потомок

В моих трудах: Как знать? <…> Евгений Баратынский

В последней строке этого отрывка курсивом выделено заменен-

ное мной слово – у Баратынского здесь, разумеется, «стихах». Но я

не поэт, а ученый…

В М Е С Т О П Р Е Д И С Л О В И Я

Cегодня мне исполняется 89 лет, и я начинаю писать мему-

ары, призванные произвести «перестройку моей души». Я обя-

зан их завершить до прихода забвения. Мысль о мемуарах

пришла мне в голову год назад, и я обратился к моему другу Е.

Еремченко с просьбой оформить их с моих слов, но в его лите-

ратурном изложении. Он согласился, но вскоре от этой идеи

пришлось отказаться по причинам, которые я объясняю ниже:

«Дорогой Женя,

Придется мне просить у тебя прощения за то, что завел

тебя писать обо мне книгу. Мы договорились, что я передам

тебе все материалы, а ты их обработаешь и приведешь в чита-

бельный вид. Я приступил было к работе, но ничего хорошего

из этого не получилось. Воспоминания оказались настолько

личными, что ни один здравомыслящий человек не поверит, будто их представляет кто-то другой, а не я сам, но только под

чужим именем.

Тогда мне в голову пришла весьма простая мысль: а почему

бы мне не сделать то самое, что я предлагал тебе, – сесть

и самому записать то, что со мной происходило на протяже-

нии моей затянувшейся жизни. Записать события, радост-

ные и печальные, успехи и неудачи, словом все, что хранится

у меня в памяти, и никому, кроме меня, неизвестно. Записать

честно и без экивоков, насколько это возможно. Что я и попы-

таюсь осуществить.

Посему прости меня великодушно за то, что отвлек тебя

от твоих повседневных дел и ежедневной работы. Отныне та

самая рутина, которую я предлагал тебе, станет на какое-то

время моей, и я отдаюсь ей всей душой и всеми помыслами.

Всего тебе доброго, друг!»

10 декабря 2016, Иерусалим

Вместо предисловия 5

1. Д Е Т С Т В О

Детство было самым ясным и безоблачным периодом в моей

жизни, хотя оно сопровождалось немалыми трудностями

и неприятностями. Думаю, что детство мое продолжалось со дня

рождения и до начала Великой Отечественной Войны.

Родился я в декабре 1927 года

в небольшом белорусском городке,

который так и называется, – Горо-

док. Он располагается в бывшей

черте оседлости, где проживали мои

предки по материнской линии. Они

занимались сельским хозяйством, а

также добывали и продавали древе-

сину. Семья моего деда была боль-

шая; у него с бабушкой было восемь

детей, из которых я познакомился

лишь с половиной. Моя мама была

в семье последним ребенком; ей

исполнилось всего восемнадцать

лет, когда произошла большевистская революция, и это ока-

зало на нее решительное влияние. Всю свою жизнь она повто-

ряла, что именно революция дала ей – еврейской девушке

из бедной семьи – возможность переехать в Петербург и полу-

чить затем высшее медицинское образование. Она стала дет-

ским врачом и преуспела в своей профессии.

Не знаю, когда мама переехала в мой любимый город, но там она поначалу работала в аптеке, где и познакомилась

с моим будущим отцом. Возник бурный роман – отец уже был

обременен семейством. Детали этого романа остались мне

неизвестны, по дошедшим до меня слухам он был полон дра-

матизма. В результате всех перипетий я и появился на свет, что

противоречило всем еврейским законам и традициям. Я всю

жизнь пребывал в статусе «незаконно рожденного ребенка», но это нисколько не огорчало меня и не мешало наслаждаться

6

Соломоник А.Б. Как на духу

своим существованием в этом лучшем из миров. Рожать мама

приехала к бабушке, где и состоялось мое появление на свет.

Пробыв у бабушки несколько недель, мама забрала новоро-

жденного и уехала работать в городах и весях, куда ее отправ-

ляли по назначениям и соответствующим мандатам. До пяти-

летнего возраста я переезжал из одного маленького городка

в другой, где благополучно рос и развивался.

От этого времени в памяти сохранились лишь смутные

и отрывочные воспоминания. Помню, как я стою в детской

кроватке с сетками по бокам и направляю струю мочи на пол, стараясь не попасть ею в кровать. Помню, как я однажды про-

снулся, а мама передает мне несколько детских журналов, которые она мне потом читала. Среди них был журнал «Ёж».

Еще помню, как я играю в песочнице, изготовляя кирпичики

и кренделя из песка, в то время как мама обсуждает мои досто-

инства с какой-то женщиной, и мне это нравится. Вообще я

был, видимо, славным и приятным ребенком, о чем свидетель-

ствует несколько сохранившихся фотографий. Вот одна из них: Для мамы я всю жизнь оставался единственным светом

в окошке, и так продолжалось до ее кончины в 1970 году.

Только после ее смерти я смог осуществить свою давнюю мечту

об эмиграции из страны Советов. Разговоры об этом продол-

жались долго, но мне не удавалось убедить ее поехать с нами, а

оставить маму в одиночестве я, конечно же, не мог.

1. Детство 7

Предки по отцовской линии оставались для меня terra incognita до моего переезда в Израиль. С отцом я познакомился

только после того, как мы возвратились в Ленинград после

длительного скитания по центральной России. Мне было пять

лет или около того. Поселились мы у маминого брата, который

великодушно прописал нас в свою маленькую комнату

на улице, называвшейся, насколько я помню, Ивановской.

Позднее она стала Социалистической улицей и сохранила свое

название до сих пор. Тогда я и увидел впервые отца, изредка

нас навещавшего. Он оказался весьма симпатичным челове-

ком, доброжелательным и рассудительным. До своей кончины

уже в Израиле он оставался верующим, систематически ходил

в синагогу и отправлял многие религиозные обряды. У нас

с ним установились самые дружеские отношения. Время

от времени он рассказывал мне о своем прошлом. Но о нем я

еще напишу подробнее.

С момента переезда в Ленин-

град я, видимо, начал быстро взро-

слеть, потому что с того времени

у меня появляются систематические

воспоминания. Отлично помню

сильно перенаселенную квартиру

на Ивановской улице. Помню мно-

годетную соседскую семью. С млад-

шими детьми этой семьи я любил

играть в дочки-матери, что пробу-

дило во мне первые сексуальные

влечения. К сожалению, мы про-

жили в этой квартире очень мало

времени. Наша комната была слишком мала для троих, и мы

сменили ее на б'oльшую комнату (примерно 20 м2) на соседнем

Загородном проспекте, с которого начинаются уже настоящие

и хорошо мне запомнившиеся впечатления.

Дом номер 17 по Загородному проспекту был и останется

для меня домом, в котором я вырос и сформировался как лич-

ность. Во дворе этого дома я проводил большую часть времени; игры и общение с ребятами двора оказались решающими

в моем воспитании. Из него я ходил в школу до окончания 6-го

8

Соломоник А.Б. Как на духу

класса; туда возвращался после школы; там приобрел лучшего

друга; там же приобщился к беспрестанному чтению и осмыс-

лению окружающей действительности.

Воспоминания начинаются с переезда в этот дом с Ива-

новской улицы. С ужасом вспоминаю огромного битюга —

ломовую лошадь, которая везла телегу с нашими вещами

и никак не могла перетащить ее через арочный проезд во двор, мощенный неровными булыжниками. Помню, как обезумев-

ший извозчик нещадно лупил лошадь хлыстом, а она тянула

и тянула телегу изо всех сил, пока, наконец, ей удалось сдви-

нуть ее с места. Я сопровождал их пешком и, видя мучения

лошади, обливался горючими слезами.

Новая комната оказалась значительно лучше прежней, и мы расположились в ней по-царски. Квартира была комму-

нальной, в ней проживало много семей. Помню семью напро-

тив нас – супружескую пару интеллигентных пожилых людей.

Еще одна семья была очень тихой и жила рядом с нами, через

стенку. Помню большую и шумную семью вечно ссорившихся

между собой работяг. Особо надо отметить одинокую жен-

щину по фамилии Карелина, оказавшуюся писательницей.

Она распознала во мне любителя чтения и давала мне книги

из своей библиотеки. Они были предметами моего увлечения

в течение многих лет. Я читал их еще до поступления в школу, а потом, уже в школе на уроках, раскрывая у себя на коленях

книгу под партой. Вообще чтение в моем детстве было одним

из основных, если не основным моим увлечением, о котором

я скажу особо.

Средоточием жизни в нашей коммуналке была, разумеется, кухня. В ней готовили, в ней хранились кухонные принадлеж-

ности и некоторые продукты в столиках, каждый из которых

принадлежал отдельному жильцу. На столиках стояли примусы

и так называемые «керосинки», или «коптилки» владельцев

стола, а над столиками висели на сиротливых проводах инди-

видуальные лампы, преимущественно без абажуров. На кухне

обсуждались текущие дела, перемывались косточки соседей

и происходили бурные перебранки. Мама часто принимала

участие в этих ссорах, а я очень переживал и болел за нее.

Ко мне все жильцы квартиры относились хорошо, похвали-

1. Детство 9

вали меня и предвещали большое будущее. А я тем временем

достиг школьного возраста и начал учёбу.

До поступления в школу мама редко отпускала меня гулять

во двор. Она устроилась работать детским врачом в районе

нашего проживания и пропадала у себя на участке с утра и до

вечера. Мой дядя тоже был на работе целыми днями. Я оста-

вался один. Мать запирала меня в комнате, оставляла холод-

ную еду для пропитания и горшок для исправления надобно-

стей. Я ложился на диван и читал, читал, читал…, мысленно

переносясь в тот мир, о котором говорилось в книге. Вот уж, действительно, «всем хорошим во мне я обязан книгам». Так

продолжалось и продолжается всю мою жизнь.

Когда пришла пора школьной учебы (1935 г.), мое время-

провождение круто изменилось. Меня было невозможно запи-

рать в комнате, и я переместился во двор. Это был уже иной

мир. Мои интересы поделились на три части: школьные дела, книги и двор с его особой атмосферой и предпочтениями.

Придется описать по отдельности каждое из этих слагаемых.

Школа располагалась в Чернышевом переулке, недалеко

от дома. Вернее, во время учебы в первом и втором классе

расстояние это казалось мне большим, но постепенно оно

стало скукоживаться и становилось все меньше и меньше.

Помню первый день в первом классе, когда мама отвела меня

в школу, держа за руку. Я шел за ней с замиравшим от нетерпе-

ния и страха сердцем, но все обошлось достаточно прозаично.

Учился я хорошо, без особых срывов или триумфов. Помню

лишь крупную неприятность в первом или во втором классе, когда учительница вызвала маму и пожаловалась на мой пре-

скверный почерк, который было невозможно разобрать. Тогда

на каллиграфию (чистописание) обращали большое внимание, а мой почерк был похож на то, как «курица по листу ходила».

Мама расстроилась и в первый же визит папы попросила его

воздействовать на меня. И он воздействовал, отстегав меня

ремнем. Было не больно, но очень обидно, и я проплакал весь

вечер. Это был единственный раз, когда меня наказали физи-

чески, и я сильно переживал по этому поводу. Но, по-види-

мому, урок подействовал: я приложил некоторые усилия и мой

почерк изменился к лучшему.

10

Соломоник А.Б. Как на духу

Учился я легко, память была как губка. Я впитывал все, что

слышал на уроках, и мне не приходилось тратить много вре-

мени на приготовление домашних заданий. Дело облегчалось

тем, что, имея сильную близорукость (видимо, из-за постоян-

ного чтения), я сидел на передней парте. До выпускного деся-

того класса я не помню себя проводящим за домашними зада-

ниями более четверти, максимум получаса. Но отметки я имел

хорошие, а в конце года обычно получал Похвальную грамоту.

Одна из них у меня сохранилась. Привожу ее снимок не ради

хвастовства, но чтобы показать, что это такое. И содержание

и оформление ее отражают дух той эпохи. Вот она: Школазанималаменяне толькоурокамии домашнимизада-

ниями, были еще внеклассные мероприятия, прием в пионеры, влюбленности и товарищества. Но все это проходило для меня

неглубоко и безболезненно – эмоции сохранялись для двора

и для нескончаемого чтения. Отчетливо вспоминается лишь

драматический кружок, куда я попал уже в шестом классе. Там

поставили пьесу по книге Дюма «Двадцать лет спустя». Кто-то

из старшеклассников создал по роману сценическую версию: набрали исполнителей, отрепетировали и сыграли на школьной

1. Детство 11

сцене. Не знаю, каким образом вышли на меня; скорей всего, меня втянул в это дело мой лучший и незабвенный друг Лёша

(о нем чуть позже), и я получил роль Атоса. Стоит отметить, что

в период моего детства произведения Дюма-отца были очень

популярны среди молодежи. Я очень гордился своим участием

в этой постановке, где главную роль играли, разумеется, стар-

шеклассники. Сыграл я эту роль без особого блеска, но воспо-

минания о событии долго еще будоражили воображение.

Вспоминаю и о первой влюбленности. Предметом моего

обожания была девочка из моего класса. Она сидела на парте

в первом ряду от доски, была мала ростом, и звали ее Мила.

Мне она казалась верхом совершенства, хотя я этого не выка-

зывал. Помню, как я, спрятавшись за угол, подглядывал за ней, а она беззаботно проходила мимо, не догадываясь о своем

соглядатае. Этим, однако, все и завершилось. Все происходило

в полном соответствии со стихами одного из моих любимых

поэтов Наума Сагаловского:

«… и сладкий хмель в душе моей, а мимо, а мимо эта девочка идет,

предмет моей любви и воздыханий.

Я ей кричу: останься, подари

на память мне хоть пару нежных слов,

улыбку, взгляд, руки прикосновение,

и счастлив я – на много дней вперед.

Кричу, зову, а девочка уходит,

уходит, как проходит сквозь меня…»

Многое в школе проходило «сквозь меня», не задевая, зато

во дворе и с книгами многое застревало и заставляло заду-

маться. Во-первых, во дворе меня посетила дружба; дружба, выдержавшая испытание временем и беспощадным круговоро-

том происходивших событий. Вскоре после переезда на новое

место жительства я познакомился и подружился с обладателем

огромных глаз и огромного обаяния, с мальчиком по имени

Ашот, сменившим потом имя на Алексей, в просторечии —

Лёша. Его история была подобная моей: мать развелась с отцом, вышла замуж за довольно известного художника, но мальчика

оставила при себе и воспитывала в том же доме 17 по Загород-

12

Соломоник А.Б. Как на духу

ному проспекту. Отец его был армянином, отсюда и первое

имя мальчика, потом начались бесконечные судебные споры

по поводу того, с кем и где ему жить и как его называть. Прису-

дили ему проживать с матерью и называться Алексеем. В этом

его качестве мы и познакомились, и я прибился к этой семье.

Мало сказать «прибился», – я проводил там зачастую

больше времени, чем дома. Дома мне все же было одиноко, а с другом мы придумывали разные забавы и приключения, и нам было весело. Лёша был куда более заводным, чем я, и мастер на шалости, иногда весьма рискованные. Они жили

на последнем, пятом этаже, и лестница к ним предоставляла

нам площадку для развлечений, равно как и их квартира, которая днем обычно пустовала. Чего только мы ни придумы-

вали: игру в прятки, в жмурки, в казаки-разбойники, полза-

ние по разным сундукам, расставленным в длинном коридоре

и содержавшим разнообразные интересные предметы, а, глав-

ное, книги и журналы. Лёша оказался столь же ревностным