Читаем Кафешантан. Рассказы онлайн бесплатно
Сад «Олимп» принадлежал антрепренеру польского происхождения, с толстым лицом, горбатым носом и масляными глазками. Лицо его сохраняло всегда такое выражение, точно он видит пред собою красивую, обольстительную женщину. Именовался антрепренер Иосифом Адамовичем Пичульским. Низкого роста и толстый, Пичульский всегда наряжался в тесные костюмы, плотно облегавшие его тело, толстые ляжки и икры. Пиджак на нем всегда был застегнут на верхнюю пуговицу, и из под расходившихся врозь пол виднелся пестрый или белый жилет, перетянутый толстой золотой цепью, на которой болтались кисти разнообразных брелоков и жетонов. Другого головного убора, кроме цилиндра, Пичульский не признавал. Цилиндр его был низкий и широкий, всегда казался новым, лоснился, даже сиял и сидел преимущественно на затылке своего владельца. Благодаря этому, Пичульскому удавалось скрывать свою лысину сзади, обнажая ее спереди, и выражение сытого довольства на лице антрепренера еще более увеличивалось от его высокого, окаймленного цилиндром, огромного, блестящего лба. На пальце правой руки Пичульского виднелся перстень с ценным камнем величиною в средних размеров пуговицу, а из-под манжеты выскальзывал браслет в виде толстой золотой цепи с болтавшимися на ней сердечком и шариком.
Если бы личность человека измерялась наружным отношением людей и количеством знакомств, то следовало-бы прийти к заключению, что Пичульский пользовался достаточным уважением среди горожан, проходивших в ярко освещенные ворота сада. Пичульский стоял перед кассой около ряда блестевших широкими галунами капельдинеров, как предводитель на фланге. Выпятив живот и сжимая зубами сигару с красным ободком, он попыхивая ею следил за проходившими мимо него людьми. Антрепренер смотрел спокойным и деловым взглядом на офицеров с дамами, на девиц, на студентов, очень спешивших, как будто важное дело их призывало в сад, на чиновников с ничего не выражавшими лицами. Он равномерно покачивался, отвечая на поклоны многочисленных знакомых кивками головы, не снимая цилиндра и не отнимая рук из-за спины.
Когда наплыв публики утих, Пичульский оставил свой пост и вошел в деревянную будку, где перед окошком сидела кассирша, средних лет женщина, бледная и худая. Устало она глядела в окошко в инстинктивном ожидании требования билетов. Руки ее бессильно покоились на книжках с билетами, разложенных пред ней на узком столике, оклеенном афишами. Кассирша отдыхала после трехчасовой беспрерывной работы: в течение этого времени она не переставала отрывать марки налога, наклеивала их на билеты и т. д. Производя все время однообразные движения, кассирша повторяла также однообразно: «какого ряда», «сколько» и «получите». У нее ломила рука от частой работы ножницами, затем кассирша чувствовала зуд в концах пальцев правой руки оттого, что сквозь пальцы прошла масса монет. Концы пальцев были черные и грубые, и способность осязания значительно притупилась в них. У кассирши ломило также плечо, и очень, до красноты, устали глаза. Она хотя не часто, но тяжело дышала и даже не слышала, как отворилась за ее спиной дверь, в которой появился Пичульский. Он знал, что сбор хороший, и потому цилиндр антрепренера совсем сполз на его затылок. Фамильярно хлопнув кассиршу по плечу директор сказал: «Ну. что, Анна Феодоровна, каковы дела, много собрали?»
Анна Феодоровна вздрогнула от неожиданности, и уже по прикосновению руки к ее плечу поняла, что это Пичульский, который в минуты хорошего расположения духа имел обыкновение хлопать служащих по плечу. Кассирша почтительно поднялась с места, слабо улыбнулась и тихо ответила: «Много, Иосиф Адамович» — и, сложив руки на талии, прислонилась к стене. Пичульский занял ее стул, расправил усы, придвинул к себе корзиночки с деньгами, книжки с билетами и быстро и деловито лизнул концы своих пальцев. Лоб его сморщился, лицо приняло выражение жестокости и подозрительности, а в глазах появилась не то злость, не то жадность, и люди, видевшие его раньше у ворот, не узнали бы теперь лица Пичульского. Он стал внимательно перелистывать книжки с билетами, записывать число проданных билетов и затем, на клочке бумаги, принялся считать деньги. Он очень ловко, как жонглер, обращался с монетами; они быстро скользили меж его пальцев, стучали друг-о-дружку, звенели и быстро выростали в столбики на столе, из которых скоро образовались ряды. Он весь предался этой серьезной для него и знакомой работе под беспокойным взором его кассирши, которая от усталости с трудом стояла на ногах. Пичульский без перерыва перелистывал билеты, стучал деньгами, записывал и щелкал на счетах.
Затем он вынул из ящика стола шелковый мешочек, наполнил его деньгами, завязал и, вставши со стула, медленно отправился в свою контору, в здание ресторана. Отворив низкую дверь, он вошел в комнату, в которой за небольшим столом работа,пи два молодых человека, с красными веками. В конторе было душно, окон не было, и в ней днем нельзя было работать без искусственного света. Стены пестрели разрисованными афишами всех цветов, величин и рисунков. Огромными буквами на всех языках выделялись и бросались резко в глаза названия театров и разных увеселительных заведений, имена артистов и название их специальностей. На каждой афише были изображены артисты и артистки, многие в натуральный человеческий рост, мужчины в цветных фраках, женщины в трико, мужских костюмах, декольтированные и полуодетые. Все были изображены с неестественными и дикими прическами, с большими глазами и полными, красными губами. Художники много потратили сил, чтобы с достаточной реальностью изобразить на афише сущность специальности и работы артиста. Красивые женщины сидели на полу с горизонтально вытянутыми врозь ногами, молодой человек с острыми усами держал под мышки женщину, расставившую руки, причем сам молодой человек находился в такой танцевальной позе, какую в жизни ни один акробат не в состоянии был бы сделать.
Пичульский не обращая внимания на своих конторщиков, растворил железную шкатулку, замок которой, при повороте ключа, звенел, и всыпал в шкатулку из мешечка деньги, а затем мешочек положил в карман. Затем, Пичульский потер руки, откинулся в кресло и обратил взор на одного из конторщиков. Трудно было бы определить, смотрит-ли он на конторщика бесцельно и бессознательно, в задумчивости, или он собрался ему что-то сказать, но забыл, что именно. Антрепренер несколько раз поднимал правую руку по направлению к конторщику, думая, повидимому, одновременно о двух вещах, и наконец произнес:
— Фельдзер, позовите мне Ольменского!
Фельдзер медленно поднялся со своего стула и тихо вышел, стараясь не стукнуть дверьми.
Антрепренер откинулся на спинку кресла и, не снимая цилиндр, стал ладонью тереть свой лоб, раздумывая о чем-то. Через несколько минут возвратился Фельдзер и не успел снова сесть и взяться за перо, как в контору быстро, но не запыхавшись, вошел Ольменский, безукоризненно одетый — во фраке, белом галстуке, с каким-то значком на борту сюртука. Если бы присмотреться к этому золотому кружочку, выделявшемуся на матовом сукне, можно было прочесть слова: «управляющий рестораном Олимп». Усы Ольменского, красивые, словно нарисованные, концами устремлялись к глазам, подбородок и щеки, свеже выбритые, были слегка покрыты пудрой, а черные волосы, красиво и изящно причесанные и напомаженные, блестели.
Ольменский почтительно остановился перед столом своего хозяина и, заложив правую руку за спину, устремил на антрепренера вопросительный взгляд. Пичульский не глядел на него, а продолжал тереть себе лоб.
— Звали? — спросил Ольменский через несколько минут.
Антрепренер оставил свой лоб, расправил усы и тогда лишь поднял глаза на стоявшего пред ним начальника официантов.
— Сегодня сбор, — проговорил многозначительно антрепренер и в ожидании ответа скосил глаза на свои усы, концы которых он крутил пальцами, и выпятил вперед губы.
— Да, сбор, — подтвердил Ольменский, глядя прямо в лицо антрепренеру, — погода хорошая.
— Есть кто-нибудь? — полюбопытствовал Пичульский. Ольменский кивнул головой.
— Есть Розенблат, есть Ермолов, Свифт приехала пьяная и велела кабинет «Гейшу» приготовить. Она все время со вчерашнего вечера с Ксидо гуляла, и он сегодня тоже будет. Теперь в контору свою поехал... вероятно, за деньгами, — после короткой паузы добавил Ольменский, продолжая упорно смотреть на антрепренера, который оставил свои усы и в свою очередь уставился миндальными глазами в Ольменского, заинтересовавшись его сообщениями.
Ольменский, помолчав немного, будто для того, чтобы дать возможность антрепренеру в достаточной степени уяснить себе его донесение, продолжал:
— Свифт была с Ксидо в «Метрополе», и там он оставил полтораста рублей, а мне она сказала, что они катались на пароходе. Она очки втирает мне.
Лицо Пичульского омрачилось.
— Надо ее наказать, — сказал он.
— Надо, — подтвердил Ольменский, — я ее оштрафую, на том основании, что она пьяная.
Антрепренер в знак согласия кивнул головой.
— Надо также оштрафовать Лаврецкую, — продолжал Ольменский.
— А что такое?
— Втюрилась в студента, — пожал плечами Ольменский. — Он каждый день приходит, требует бутылку пива и сидит всю ночь, а она от него не отходит. Аптекарю она нравится, он несколько раз приглашал ее в кабинет, а она кобенится, говорит, что ей нельзя пить. Тогда для чего на сцену итти. Раз она влюбилась, то плохая из нее певица. Прежде она хорошо себя вела, а теперь испортилась. Ее в Москву приглашают.
— Жаль, — сказал антрепренер, — она полезная певица для буфета, умеет обойтись с гостем и такая симпатичная — ее многие любят.
— Но она влюбилась! в нашем деле это не годится.
— Совершенно верно, — авторитетным тоном заявил антрепренер, — но необходимо принять во внимание то обстоятельство, что она еще молода, ей всего 18 лет, и что она не из хора, а из дома. Ее надо вымуштровать сначала, тогда ей цена другая. Женщины, ведь, не родятся певицами. Она должна школу пройти, вот и займитесь ею, это некоторым образом ваша обязанность. Надо у певицы уметь эксплоатировать все ее способности, выжать из нее все, что возможно, а это, голубчик, не так легко. Вот когда я был управляющим у покойного Штиллера, — стал вспоминать, самодовольно улыбнувшись, Пичульский, — я был большой мастер делать из певиц полезных людей. Поверите, дрянь какая-нибудь косноязычная, недавно от лоханки взятая, у меня через какой-нибудь год такая певица, что мое почтение. Вы еще — молодой человек, Ольменский, а я уже прошел свою школу; знайте раз навсегда, что следует прежде всего заинтересовать молодую певицу легкостью заработка, чтобы, кроме денег, она ничего не любила и не желала. Певица должна знать, что в деньгах вся ее жизнь, надо возбудить у женщины страсть к золоту, и тогда дело в шляпе. Имейте в виду, что на этом основаны кафе-шантаны, если-бы не страсть женщины к легкому рублю, кафе-шантаны не могли бы существовать и одного дня. Я — старый антрепренер, и сколько женщин сделал счастливыми, вы не можете себе представить, целые состояния они наживали, потому что школу имели.. Что с того, что Лаврецкая влюбилась? Надо, чтобы она разлюбила, а отпускать ее не надо. Я своим опытным взглядом вижу, что она женщина со способностями, из нее может выйти толк. Имейте, голубчик, в виду, что теперь красивые женщины редки, их надо ценить, а у Лаврецкой изящная фигура и совершенно наивное, почти детское личико, и она только пудрится. Это, голубчик, важно, очень важно, гость хоть старый, а любит свеженькие личики, наивных и т. д. Не большое удовольствие напоить Свифт, а вот напоить Лаврецкую — это для гостя, должно быть, большое наслаждение, он на нее охотно и деньги истратит. Я сам по себе знаю, сам когда-то пассажиром был. Как ни как, а для всякого приятно, чтобы девушка с душою была, а не крокодил.
Ольменский все время стоял в одной позе и внимательно слушал разглагольствовавшего антрепренера, несмотря на то, что слышал от него подобную теорию много раз, когда вообще на Пичульского находило вдохновение. К тому-же антрепренер ничего нового для Ольменского не высказывал, но Ольменский из почтительности слушал его внимательно. Когда Пичульский кончил, Ольменский сказал:
— Как хотите, можно Лаврецкую исправить, я займусь ею.
— Вот, вот, голубчик, только смотрите, не нажимайте сильно, денег она нам стоит мало, а надежд на нее я возлагаю много. В особенности не тревожьте этого студента, в которого она втюрилась, его можно будет постепенно отвалить от нее.
Директор помолчал немного, разглядывая кончики своих усов, и затем проговорил:
— Сегодня у нас боевой день, все хорошие гости в сборе, имейте это в виду и подтянитесь.
— Ну, конечно, — ответил Ольменский, — помилуйте, такая жара, и завтра воскресенье. В городе дышать нечем, понятно, что публика за целый день измаялась и пошла сюда. Гости наши весь день спали, куда им выходить в такое пекло, теперь они всю ночь будут кутить. Сегодня будет хороший вечер, — подтвердил Ольменский.
— Смотрите, чтобы все довольны были, чтобы никаких недоразумений не происходило. Этот дурак Платон — старый официант, и вдруг теперь за клубнику 12 рублей посчитал. В июле месяце 12 рублей клубника! ну, конечно, гость и обиделся, едва, его не потеряли. Надо все со смыслом делать.
— Увлекся... — пожал плечами Ольменский.
— Если он так будет увлекаться, он скоро богаче меня будет. Затем, когда вы научите поваров сбивать с толком остатки. Просто, как дети. Вчера дежурному приставу подали с запахом стерлядку; ну, на что это похоже?
— Вероятно, вследствие того, что ему полагается безплатно ужин, — пробовал найти оправдание Ольменский.
— И глупо! Я двадцать раз всем говорил, чтобы не придавали значения тому обстоятельству, что полиция ужинает. Это неизбежный расход в деле и жалеть об этом нечего. В этом своя польза. Если пристав и другие находящиеся в наряде полицейские сыты, у них совершенно другое настроение духа, и они не придираются. Ведь, в нашем деле все случается: то заторговались поздно, то гость скандалит или позволяет себе что-либо спьяна в кабинете, и тогда важно, чтобы полиция не придиралась и не делала из мухи слона. Вы не хотите понять того обстоятельства, что если бы полицейские стали присматриваться и обращать внимание на все пустяки, то никакой кафе-шантан не мог бы существовать и несколько дней. Я знаю, что говорю.
Ольменский улыбнулся.
— Разве я не понимаю? — сказал он, — ведь, я не новичок в этом деле. Конечно, полиция это все...
— А все-таки вы ухитрились приставу негодную стерлядь подать. Мне и пришлось вследствие этого к стерляди пятьдесят рублей доложить. Вот и выгадали.
Антрепренер поднялся со своего места.
