Читаем К своим онлайн бесплатно
…И пышные кроны прятали красную крышу дома с обветшалым портиком и облупившимися деревянными колоннами. Коломны в трещинах, крыльцо покосилось, оно наверняка скрипучее, поет на все голоса… Вот и запело, вот дверь — протяни руку и войди, и дверь отворяется, и старик с простертыми руками идет навстречу. И худая спина, которую он обнимает… Потом они вошли в сад — худой, лет тридцати человек и старик. Они шли по пояс в траве и не заметили, как их обступили малыши в одинаковых, чем-то скорбно отличающихся от школьных, костюмчиках, а навстречу им поднялась из-за садового стола женщина в легком воздушном платье… На скатерти сеть лиственной теин, стол огромен, и вокруг него за белыми стаканами молока сидят дети, дети, дети… И молодая женщина смеется, и старик улыбается, и улыбается молодой мужчина, и ловит его улыбку худой и настороженный мальчуган — сын, и, разрешив какое-то свое сомнение, тоже улыбается, глядя на отца, а потом па нас. А за нашими спинами, за нами видят детские глаза что-то такое, что наполняет их счастьем и чего нам не дано ни увидеть, ни узнать… И надо всем голос:
Вот дом,
Который построил Джек..
А это пшеница,
Которая в темном чулане хранится
В доме,
Который построил Джек..
И пробуждение. От резкого стука в дверь.
— Иванов, к телефону! Междугородняя!
Валера Иванов окончательно проснулся.
Из транзистора вполголоса и надтреснуто звучало: «…а это корова безрогая, которую…» В приемник метко попала кеда, которую бросил, не глядя, кто-то лежавший на кровати напротив Валеры лицом к стене. Приемник, естественно, смолк.
— Дикари вы.. — Валера встал, надел тренировочные брюки, пошел к двери.
— Дикари… Я после смены, — промычал второй.
Над ним в чехле висел неуместно нарядный, чуть ли не из парчи, пиджак в блестках и в целлофане. Валера вышел, но мы успели рассмотреть комнату на троих в мужском общежитии: третья кровать пуста, на вешалке в углу — куча одежды, на столе остатки еды, хлеб, кружки, окно занавешено одеялом, из-под которого сочится бледный свет белой северной ночи.
Валера сбежал по лестнице стандартной пятиэтажки общежития. Промелькнули «умывалки» на добрый десяток умывальников, кухня, где над чайником да банкой консервов, разогреваемой прямо на огне, колдовал какой-то парень. Внизу, у полупустой вешалки, на раскладушках спали несколько парней. Рядом с ящиками для корреспонденции, на тумбе вахтерши лежала, дожидалась телефонная трубка. Вахтерша вразвалку спускалась за Валерой. Дверь общежития с треском распахнулась, и раскосый парень с помощью двух сравнительно щуплых, в полуморской форме, и одного дюжего, без формы, втащил огромную коробку с цветным телевизором.
— Этта што такое? — закричала вахтерша, усаживаясь на место и берясь за вязанье. — Чего приволокли-то?
— Тихо, теть Маш! — крикнул в ответ раскосый. — Глянь, чего купили!
— Але? А? Москва? Але? Это я! Я! — Валера прикрыл трубку, грозно сверкнул глазами на ребят.
— Тише вы! — прикрикнула вахтерша. — Междугородняя! Тшш! — куражился раскосый, пытаясь помочь товарищам, но добиваясь прямо противоположного.
— Не грохните, чумовые! Это же денег-то каких стоить!
Ребята потащили ящик по лестнице. А Валера все кричал в трубку: «Але!».
— А че им деньги? Они у их дурные. И грохнут как пить дать!
— Я, я! Ах, это вы, теть Жень? Здрасте… Хорошо. Здоров. Не, не простужаюсь. Хорошо, буду кутать. Справки? Какие? А, квитанции. Ладно. Не выбросил, нет! На все, что вам выслал? А зачем вам? У меня на иждивении? Ладно. Да знаю я, что вы ухаживали за моей матерью в эвакуации… Отпуск пока не дают. Должен пойти, а не дают. Работы много… Вот, елки, разъединили! — Валера положил трубку.
— Кто же это к тебе в иждивенцы набивается? — спрашивает вахтерша.
— Да тетка.
— Родная?
— Говорит, что да.
— И откуда же она ему родная? — продолжала ворчать вахтерша, когда Валера ушел. — А туда же: в иждивенцы… Э-эх! Один с сошкой, а семеро с ложкой…
…Валера открыл дверь своей комнаты. Раскосый паренек, Толя Хангаев, виновато-радостно смотрел на Валеру, друзья-морячки из соседних комнат возились с телевизором.
— Как покупочка, а, Валер? Законно?! Обмоем? — радостно обнял Валерия Кабан.
— Перебьешься!
Тот, что спал, не выдержал.
— Совесть есть? Человек со смены!
— Ладно, Жор, такое дело… — Кабан радовался от характера. — Цветной, законно?
— В тридцать пятой — «Радуга», пусть теперь заткнутся! — сказал морячок, хотя и был не из этой комнаты. — «Рубин» куда как лучше.
— Законно!
— Что-то со звуком, — кивнул Толя на телевизор.
— Мастера надо вызвать, — сказал Валера. — Пережжете.
— Ладно, мастера! — Георгий встал, отбросив одеяло, и приник к телевизору.
— Мы и сами с усами! — радостно потер руки Кабан. — Точно, Жор?!
На экране появились экзотические острова, океанский прибой, пальмы. Ребята притихли.
— А звука нет… — печально повторил Толя.
Кабан неожиданно ударил по ящику, экран тут же погас, зато появился звук: «Эти пернатые встречаются только здесь, их осталось немногим более…» Кабан еще раз стукнул: исчез и звук.
— Кабан ты и есть! — в сердцах сказал Толя.
— Новый куплю! Законно!
— Ты купишь, — протянул Георгий.
— Да я три таких прогудел!
— Ну и дурак, — сказал Валера. — Починим ящик, а тебя на порог не пустим.
— Валер, ты что? Или ты не рабочий человек? Из-за паршивого ящика? Да на нас земля держится, Валер! Мы — сила! Да мы сто таких телевизоров купим! Деньги, они что? Тьфу! Разве мы за деньги работаем?! Просто у нас звание такое. Рабочая кость! А ты из-за паршивого ящика! Хочешь, я по три смены буду работать? Подряд? За месяц тебе на новый заработаю. Хочешь?
— А когда свалишься, кто за тебя работать будет?
— Я?! Свалюсь?! Да я… У меня жила — не порвать!
— Не у таких рвалась, — не глядя на Кабана, сказал Хангаев.
— Толян, ты наш человек? — вдруг усомнился Кабан и повернулся за поддержкой к Валере Иванову.
— Ваш я человек! Ваш… — вдруг ожесточенно и быстро ответил Хангаев. Хотел еще что-то добавить, но осекся и тут же стал прежним — обаятельным, своим, То-ляном. — Ладно, Кабан. Мне в четыре на смену. А я ночь не спал.
— Подумаешь — ночь! — сморщился Кабан. — Все вы одно и то же: ночь, смена, план, «бабки». А я хочу жить. Хозяин я, в конце концов? Или не хозяин? Да я всему комбинату, может быть, хозяин… Всей жизни. Да я завтра…
Валера вдруг вскочил:
— Не понял, что? Инвалидом хочешь стать? Ты думаешь, у тебя два сердца? Три? А чем дальше жить-то будешь? На пенсию?
— Да я… — Кабан не ожидал такого бешенства, таких побелевших глаз Валеры. — Ладно, Валер, мы еще повкалываем до пенсии… Заметано?
Валера машинально хлопнул его по ладони, взял пальто и пошел из комнаты.
В переполненном автобусе едут рабочие на комбинат, и среди них мрачный Валера. Доносится отрывок разговора:
— Японцы предложили проект, сам слышал: весь город — под колпак. А у нас еще лучше проект!
— Тоже под колпак?
— Не! Полная автоматизация! На комбинате — ни одного человека, все автоматически.
— А мы?
— А нас — под землю.
— В шахту, что ли?
— Не. Там тоже автоматика.
— А чего мы-то под землей делаем?
— Мы?.. А мы — поддерживаем вечную мерзлоту, понял?!
— Комбинат, — объявляет через динамик голос водителя.
Приметы комбината видны в городе повсюду. И тут, на переговорном пункте, где стекло кабин для видеосвязи, модерновая конторка, электронное табло и даже африканский вид на рекламе «Аэрофлота», предлагающего посетить всего-навсего Гагру, и тут из окон — трубы и дымы, карьер, водосброс ТЭЦ, а разговора ожидают рабочий в каске строителя, водитель в бушлате, и кто-то зычно кричит из кабинки: «Да, устроился! Да, в общежитии! Да, сто восемьдесят, по четвертому. Пока! Пока!».
Валера, дремавший в углу, вздрагивает от слов, сказанных по трансляции: «Москва, видео, четвертая кабина!». Он торопливо прошел в кабину.
На экране телевизора возникло лицо пожилого горца, он беззвучно двигал губами.
— Привет, Валер, это я… — послышался женский голос.
— Девушка, вы что с моим папой сделали? — выкрикнули из соседней кабины.
«Четвертая, нажмите кнопку!» — прозвучало по трансляции.
Валера нажал, горец исчез, и он оказался лицом к лицу с броско одетой молодой женщиной. Рядом с ней — мальчик лет шести… Это тот самый мальчик и та самая женщина из далекого и счастливого сна…
— Вот, теперь папа, а то был не папа.
— Я папу не помню.
— Ну что ты молчишь? Славик, скажи папе: здравствуй. Ты знаешь, сколько одна минута стоит?
— Если ему нравится, пусть молчит, — сказал Валера.
— Здравствуй, — выговорил Славик.
— Теперь оба молчат. Смурные! — вздохнула женщина.
— Это видео, Валентина, тут платят за изображение.
— Скажешь тоже! Кому ж нужен телевизор без звука, правда, Славик?
— Без звука плохо смотреть. Только мультфильмы…
— Ты чего вызывала? Недавно же говорили.
— Соскучилась! — в голосе женщины ирония. — Славик, правда, мы соскучились?
Славик промолчал.
— Молодец, — кивнул Валера. — Никогда не ври.
— Он тебя стесняется.
— Привыкнет. Важно, чтобы ему тебя стесняться не пришлось.
— На что ты намекаешь?
— Не понимаешь? Мы еще пока семья. Нас сын связывает.
— Какая же это семья, Валера? Как дура ждала четыре года. Приехал на две недели, и еще полтора года ждать. Я не за моряка выходила.
— Выходят и за моряков. И неплохо живут. И ждут. Я сюда зачем поехал? Кто говорил: надо от родителей твоих отделиться, своим домом зажить, на кооператив накопить, Славке будущее обеспечить? И еще «машину бы неплохо», «посмотри, как другие живут…», «а на Севере, говорят, такие деньги зарабатывают…» Кто это все говорил?
— Ну, Валер, ну, я говорила… Но я же не знала, что так долго…
— Что ж, по-твоему, деньги задаром, что ли, дают? Тут работать надо, как и везде. И много работать. Так и передай, кто там болтает про «большие деньги». А что долго, так я тебя звал сюда, вызов оформил.
— Так куда же я с ребенком-то? Ты сам писал: квартира не предвидится…
— Перебилась бы в общежитии…
— А Славик?
— С мамой твоей пожил бы в деревне.
— Нашел сахарное житье! Да и мать так прямо и рвется! Я с ней просто говорить не могу.
— Скажи — не любишь.
— Ой, не знаю, Славик! Честно, никогда не думала, что жить одной так тяжело… Не могу я одна.
— Что ж, семью по боку? Я ведь тоже все бросить тут не могу, вам же со Славкой деньги нужны. Терять полярки…
— Нет уж, теперь не надо… Ой, я не знаю, Валер, есть у нас теперь семья — нет…
— Легкомысленная ты всегда была — не знаю…
— Зачем же обманывать друг дружку, Валер?
— Короче: чтоб никаких «отцов» у Славки не было. Приеду, поговорим.
— Ты скоро собираешься?
— Скоро.
— Ой, Валера, а я ведь на юг собралась!
— А Славка?
— К маме. В деревню.
— Оказывается, можно в деревню, когда тебе на юг приспичило?
— Все ж-таки мать. Куда она денется?
— Короче, будешь вести себя прилично, вышлю все, что обещал и сверх того.
— Хорошо, Валер! Все будет, как ты скажешь.
— И не очень там… на юге-то…
— Валер, я в твою жизнь не вмешиваюсь. Я же не спрашиваю, есть кто у тебя.
— У меня?! Ладно. Что с тобой говорить. Пойди, покури, я с сыном поговорю.
Женщина встала и, нелепо взмахнув рукой, вышла. Остались внимательные глаза сына. И молчание.
— Хочешь, я приеду к тебе? В деревню?
Сын молчал.
— Или хочешь, на юг вместе махнем? Чего молчишь? Хочешь к папке? — это уже шепотом.
«Ваше время кончилось, четвертая кабина, разъединяю!» Экран погас.
Утренний автобус подъезжал к тому месту, где город незаметно переходил в комбинат — улица становилась заводской территорией, жилой дом сменился точно таким же административным, а из-за него уже выглядывал цех, перекрытый арматурным сводом, и в огромный пролет, озаренный сполохами печей, втягивался короткий состав: электровоз, три платформы с ковшами.
В цеху всё — контрасты ветра и покоя, пламени и тьмы, горячего и студеного; ветер со свистом из пролета и горячий выдув пламени из печи, раскаленный металл, остывающий в форме, и косица снежного заноса у штабеля готовых отливок.
Валера пришел как раз к пересменке. Одни уходят, другие заступают — еще один контраст: энергичных, быстрых в шаге и жесте людей, только что пришедших, с усталыми, медленными в движениях уходящими.
— Иванов, давай свод на третьей латать, — на ходу бросил Валерке печевой третьей Бурнусов.
— Что, опять выдув был? — спросил Валера.
— Кабана чуть-чуть пожгло.
— Жив?
— Жив, куда он денется? Да тут начальство на беду. Инженера по тэ-бэ нелегкая принесла. Акт и все такое. Будет шум. Третий случай.
— Валенок! — сплюнул Валера.
Бурнусов ушел. Валера увернулся от проплывающего на экране цилиндра-кюбеля с шихтой и крикнул в глубину цеха:
— Тимошенко! Давай своих морячков! Тимошенко — тельник в вырезе робы — уже подбегал.
— На порошок?
— Бушприт драить! Свисти всех наверх!
Тимошенко оглушительно свистнул, но свист потонул в громе и треске — разжигали вторую печь, трещала электродуга, превращая своим нечеловеческим светом все и всех в негатив, в обратное…
— Свод латать, — скомандовал Валера. — На ходу. Пока загружают. А то не успеем в смену сварить…
— На ходу так на ходу, — улыбнулся один из морячков.
— Куда и латать, латаная-перелатанная, — засмеялся другой.
— Ладно разговаривать, какая есть! — Валера уже залез на свод печи и похлопал его ладонью: — Кормилица наша!
Столовая. Смена, где Иванов, пришла «на молоко», полагающееся за вредность: выпить по банке (здесь банки на пол-литра, а не стаканы), переброситься словом и снова в цех. Разговор идет неспешный, но важный для всех.
— Теперь точно будет шум…
— Теперь Калитин добьется своего — остановят нашу печь…
— Это еще зачем?
— Будут подбирать режим, чтоб не «дула». Третий случай.
— Чушь! Никто ему не даст! На ходу режим подберут. Не впервой. Одна печь из четырех — четверть продукции целого комбината.
— Ну и чему ты радуешься? — резко сказал Толя Хангаев.
— Я не ты, чтобы перед начальством на задних лапках плясать, — отмахнулся Бурнусов.
— А я не перед начальством.
— А перед кем?
— Если в широком смысле… то перед прогрессом, — спокойно, но с вызовом, ответил Хангаев. — Сегодня не остановят, завтра опять жди чепе…
Ребята на мгновение замолчали, но потом прения разгорелись с новой силой.
— Правильно! Что же получается? На нас пусть шкура дымится?! — уже криком вопрошал Тимошенко.
— Пить надо меньше, — строго сказал Валера.
— А про Волкова забыл? Забыл, как кровь сдавал? — наступал тот же Тимошенко. — А он не пил ни капли. Копил, на материк все слал.
— Брось! — отмахнулся Толя Хангаев. — Здесь дело принципа, кто готов ради прогресса карманом своим малость поступиться.
— Да пошел ты со своим прогрессом! — вскочил Бурнусов.
— Тебе хорошо, а у меня трое мальцов на материке.
— Вот-вот, — вступил морячок деревенского вида. — Ты знаешь, что такое остановить печь? Сколько мы тогда заработаем?
— Еще один! — Хангаев засмеялся, но монгольские его глаза недобро блеснули. — Всех денег все равно не заработаешь.
— Мне все не нужны. Мне мое отдай.
— Ты что, забыл, чему тебя на флоте учили? — остановил его Валера. — Один за всех, все за одного.
— Так то ж на флоте…
— Все равно начальство не позволит печь останавливать, — убежденно отсек Бурнусов. — Мы валюту делаем! Не говоря о прочем.
— Вот именно, нас не спросят, — зло сказал Тимошенко и повернулся к Иванову. — Вы там вместе химичили с Калитиным. Насчет выдувов. Что ж ты теперь молчишь?
— Тебе-то Калитин доложил, будет он печь останавливать или нет? — с иронией подхватил Бурнусов. — Или он тебя забыл спросить?
