Читаем К неведомым берегам онлайн бесплатно

Автор исторического повествования «К неведомым берегам» Георгий Прокофьевич Чиж (1876–1951) был человеком необыкновенно широких интересов. Географ, историк, юрист, экономист, изобретатель, писатель — Георгий Прокофьевич в каждой из своих профессий проявил большую одаренность, острый, пытливый ум, исследовательский характер мышления.

Г. П. Чиж родился в 1876 году в Варшаве, там же получил среднее образование, а в 1899 году окончил юридический факультет Варшавского университета. Тогда же он стал преподавателем истории и географии на Польских Высших женских курсах, позднее преподавал эти предметы в Суворовском кадетском корпусе и в Варшавском реальном училище. Уже тогда зародилась у него любовь к историко-географическим исследованиям.

В кадетском корпусе возник нелегальный революционный кружок учащихся, вскоре раскрытый начальством. Г. П. Чиж публично выступил в защиту участников кружка, уволенных из корпуса. Ученики были возвращены в корпус под давлением общественных кругов, но преподавателю пришлось переменить род деятельности.

Служба в Варшавском коммерческом суде помогла Г. П. Чижу обогатить свои знания в области экономики промышленности. В 1916 году Г. П. Чиж начинает работать в правлении заводов «Гусь Хрустальный». Здесь его застает Великая Октябрьская социалистическая революция.

После национализации предприятий он по уполномочию рабочих и служащих отправляется в Москву ходатайствовать о пуске заводов и добивается успеха. Вскоре он начинает работать в ВСНХ. Здесь ему пришлось соприкоснуться с торфодобычей, которая его заинтересовала настолько, что он поступил в Торфяную академию. Уже в зрелом возрасте, после сорока лет, Г. П. Чиж приобретает новую специальность и с присущей ему любовью к труду делает много полезного для страны в этой новой для него области.

В 1929 году Г. П. Чиж вступил в экономическую группу Ангарстроя и занялся проблемами освоения природных богатств — прежде всего лесных Иркутской области.

С 1931 по 1934 год он читает лекции в качестве доцента в Московском государственном университете, затем участвует в экспедициях, изучающих природные богатства Восточной Сибири.

После 1935 года он принимает участие в разработке экономических перспектив Большой Волги.

Г. П. Чиж написал 34 научные работы, освещающие пути использования природных сокровищ Родины. Кроме того, он получил 15 охранных свидетельств на различные изобретения. Среди них — реконструкция ткацкого станка, коренные улучшения деревообрабатывающих станков…

Этот необычайно деятельный человек проявил свою одаренность многосторонне, но особенно увлекала его мечта внести свой вклад в родную русскую литературу. Многие годы Г. П. Чиж отдал работе над своеобразным повествованием, посвященным подвигам русских первооткрывателей, землепроходцев, мореплавателей Шелихова, Баранова, Резанова, Крузенштерна, Лисянского, Невельского и их сподвижников, открывших русскому народу пути на Дальний Восток. Для того чтобы написать этот труд, автор изучил такое множество историко-мемуарных и архивных материалов, что их список составил бы еще одну объемистую главу этой книги.

Настало время познакомить читателей со всем большим трудом писателя-ученого, влюбленного в доблесть патриотов первооткрывателей, в трудовой размах, кипучую энергию русских людей, вышедших к неведомым, суровым берегам Дальнего Востока, Аляски, устья Амура.

Рукопись в полном ее объеме представлена издательству дочерью покойного писателя — Т. Г. Чиж.

Герои этой повести-трилогии — Г. И. Шелихов, А. А. Баранов, Н. П. Резанов, И. Ф. Крузенштерн, Ю. Ф. Лисянский, Г. И. Невельской — принадлежат к числу тех людей, которыми гордится наша Родина. В последние пять лет недалеко от Иркутска вырос новый город металлургов. По ходатайству общественных организации ему присвоено имя Шелихова. Памятник Резанову в Красноярске запечатлел уважение потомков к этому мужественному человеку, сослужившему добрую службу России. Памятник Крузенштерну в Ленинграде, во дворе Морского корпуса, увековечил заслуги руководителя первого русского кругосветного плавания.

Мы, как литературные редакторы этой книги, считали необходимым сохранить стилевые особенности языка автора (несколько архаического). Мы отдаем себе отчет в том, что работу над книгой автор не успел закончить, и поэтому нам пришлось, пользуясь обширным архивом покойного Г. П. Чижа, взять из его рукописи только то, что сам он считал готовым для опубликования.

Наши молодые читатели с интересом познакомятся с правдивой, основанной на многократно проверенных исторических данных повестью о людях, чьи самобытные характеры и спорные судьбы отразили дела своей эпохи и жизнелюбивую, деятельную природу русского народа.

Среди нескольких сотен рубленых домишек города Рыльска, когда-то столицы особого княжества, имевшей и собственный герб — кабанью голову и речку Рыло, одна глубоко вросшая в землю избушка в средине XVIII века принадлежала мешанину Ивану Афанасьевичу Шелихову.

Рыльск не без основания гордился своей многовековой бурной историей и участием в сколачивании Российского государства: горел и сравнивался с землей половцами, татарами, поляками. Разрушенный и опустевший, доселялся выходцами из соседних городов и, кряхтя, снова отстраивался в ожидании нового нашествия или пожара. Однако никогда не падал духом и упорно продолжал свою незатейливую, но оживленную торговлишку.

Ивану Шелихову жилось трудно — многочисленная семья подрезала крылья: мальчишки поголовно росли ничему не обученными, а девицы-бесприданницы большей частью оставались вековушами.

Из мальчиков некоторые надежды «выйти в люди» подавал только Гриша, приглянувшийся приезжему из Курска купцу Ивану Илларионовичу Голикову. Мальчик прижился в его семье, выучился читать, писать и бойко считать на счетах и незаметно стал дельным подручным у рыхлого стареющего купца. Подвижной характер любознательного мальчика и успешное исполнение даваемых поручений вызвали и частые поездки его даже в Санкт-Петербург, к заводчику Демидову и далеко на Урал, когда Демидов засиживался там на заводах.

Составление рекрутских списков в 1770 году нарушило спокойное течение жизни молодого Шелихова: он был вызвал в Рыльск для жеребьевки.

Не повезло — выпала на долю бессрочная солдатчина…

— Сломаешь жизнь-то, — говорил старый Шелихов, невольно любуясь силой и статной фигурой сына и в душе признавая, что рослый красивый детина так и просится на коня.

— Генералом стану, отец, — смеялся Гриша.

— Не греши и не шути, — вмешалась мать. — Не дворянин, чай. Дворянам, что уже в пеленках полками командуют, и то ноне служба нелегкая. А на несчастье в гвардию запишут — сопьешься. А еще хуже — собьют с пути истинного. Лучше подайся куды-нибудь да выходи в купцы. Солдат-то и без тебя в том же Рыльске полно.

Вернулся Гриша в Курск попрощаться.

— Откупиться нельзя? — деловито осведомился прижимистый Голиков, хотя ему хорошо было известно, что это делается простым представлением «охотника» — за деньги.

— Вот что, — внушительно и твердо сказал старик, — сегодня же подашься на Урал к Никите Никитовичу — он сейчас там. Напишу письмо — укроет. И научит, как там дальше…

С тяжелым сердцем отправлялся Гриша в путь. То, что старик не захотел выкупить нужного ему человека, больно ударило по самолюбию. Проявленная Голиковым скаредность была тем более обидна, что «охотники» шли за две, много за три сотни.

«Скряга», — подумал он и решил ни о чем больше не просить купца и никакого дела с ним не иметь.

Никиту Никитовича на заводах Гриша не застал, но зато свел знакомство с несколькими молодыми, как и он, людьми. Недавние знакомцы устремлялись дальше — в Сибирь. Они охотно отвечали на вопрос: «Куда подаетесь?» — но уклончиво бурчали, как только их неуместно спрашивали: «Зачем?» «Так, отвечали, — просто белый свет посмотреть».

До Иркутска добрался Шелихов уже один, растерявши спутников по дороге. Из Иркутска, по совету людей бывалых, направился в Кяхту попытать счастья в торговле с Китаем.

Накопленные в Курске деньги быстро таяли, но Григорий Иванович не унывал: он был уверен, что легко нащупает верные для заработка тропочки. Ничего не сулила хорошего в Кяхте поставленная торговля чаями — тут на посредничестве не разживешься, прибыльнее была мануфактура: сукна российские, даба китайская. Но самым выгодным оказалось пополнять недостающую в ассортименте пушнину: сплошь да рядом привозили исключительно добротные шкурки, но не в «ассортименте», а из-за этого скупщики требовали большой скидки. Особенно же часто это случалось из-за недостачи обыкновенной белки — она должна была составлять примерно четверть партии шкурок.

Это обстоятельство побудило Григория Ивановича заняться скупкой на севере беличьей шкурки, годной к обмену на охотничьи припасы.

Постоянные разъезды, выносливость и личное знакомство с охотниками уже в три года поставили молодого Шелихова на ноги. А природное любопытство, страсть посмотреть на все собственными глазами закинула его в развивающийся Охотск и на Камчатку: в Нижнекамчатск, Петропавловск, Большерецк, где частенько околачивались прибывавшие с котиковых промыслов люди, производился дележ привезенной ими добычи и совершались выгодные для скупщиков сделки.

Через несколько лет Григорий Иванович Шелихов на иркутском и более обширном сибирском и даже бескрайнем восточном горизонте становится заметной величиной: он связан со всеми крупными купцами, ведущими торговлю пушниной. Завелись у него кое-какие деньжата, женился… Про жену говорили: бесприданница, но красавица. За красоту и взял.

— Наплачется, — толковали про мужа скептики. — У нас в Сибири, почитай, одни мужики живут — на тридцать одна девка… Скоро собьется с пути. Долго ль до греха!

— Да она его, почитай, и не видит, разве в пасху да в рожество.

— Думаешь, лучше, если не одна, а кругом народ, — в городе?.. Еще хуже.

Жили Шелиховы в Охотске. Видели, как уходили надолго в море корабли, как неожиданно возвращались с несметными богатствами… А то и гибли.

— Хочу и я рискнуть, Наталья Алексеевна, — сказал как-то Григорий Иванович жене. — Купца Алина знаешь?

— Луку Петровича? Лысого? Знаю.

— Ну вот, с ним… Решил снарядить кораблик на острова.

— В доле с ним?

— Само собой, в доле. Однако на свои…

— А сорвешься?

— Сорвусь, опять начнем копить… Как думаешь?

Наталья кинулась на шею мужу:

— Умница!.. А то все «коплю» да «боязно»!

— Приглядываюсь, Наташа. Ведь и правда боязно.

— Так можно всю жизнь в щелку проглядеть. Трапезниковы, Пановы, Алин, Шилов разбогатели? А ты — «боязно»! Волков бояться — в лес не ходить…

И наличные деньги уплыли. Не прошло и двух месяцев, как письмо из Иркутска — от Голикова. Опять Григорий Иванович советуется с женой:

— Слушай, Наташа… Пишет, что взял с торгов питейный откуп в губернии Иркутской. Дознался, что я с Алиным снаряжаю кораблик на Алеутские острова. Вот и он хочет попытать счастья, предлагает вместе строить корабль.

— Что же ответишь этой свинье?

— Свинья-то свинья, а отвечу: согласен…

И начались у Григория Ивановича большие дела — с Алиным, с Лебедевым-Ласточкиным, с Пановыми, с Голиковым, с Кознугиным… Каждый год уходят в далекое плавание купеческие суденышки: в 1776 году «Св. Павел» — из Нижнекамчатска, в 1777-м — «Св. Варфоломей», «Варнава» — из того же Нижнекамчатска и «Св. Андрей Первозванный» — из Петропавловска, в 1778-м «Св. Николай» — из Большерецка, в 1779-м «Св. Иоанн Предтеча» — из Петропавловской гавани…

А ходит Григорий Иванович мрачнее тучи. Мечется из конца в конец по всему краю, на Ураке, под Охотском, строит корабль, в Якутии скупает меха, какие только попадутся, на иркутском севере гоняется за белкой, в Кяхте посредничает и в мануфактуре и в пушном торге… Заработки большие, а уплывают сквозь пальцы. В долгу, как в шелку… Озабочен, отощал. Лихорадочно, неспокойно горят глаза. Сила, однако, не угасает…

— Подумай, Наташа, четыре года! Шесть кораблей туда, в море, и ни одного — обратно… Не знаю, что делать, как изворачиваться дальше.

— Трудно… понимаю… Занять еще? — неуверенно предлагает Наталья и конфузится, стараясь как-нибудь скрыть располневший живот.

— Занять?.. Да знаешь ли, сколько нужно теперь кредиту?

И на вопросительный взгляд сам оглушает суммой:

— Пятьдесят!

Заметив, что лицо жены вдруг покрывается ярко-красными пятнами, Григорий Иванович продолжает успокоительно:

— Да не волнуйся, как-нибудь справимся… Теперь на троих придется… говорит он и нежно гладит Наташу по плечам.

Но дела осложняются: расходы увеличиваются, приближаются сроки оплаты векселей. Что-то будет?..

Август восьмидесятого года. Григорий Иванович прямо из Иркутска, в пыли, обливаясь потом и не останавливаясь у конторы, мчится домой, почти не взглянув на густо покрытый туманом залив.

Еще стоя на тележке, спрашивает:

— Дома все благополучно?.. Наталья Алексеевна? Анютка?

Вот и Наташа с Дунюшкой на руках. Григорий Иванович спрыгнул на землю и отступает назад, пораженный красотой жены и очарованный ее лукавой усмешкой. Да, он хорошо знает эту лукавинку в ее усмешке, и ямочки на матовом румянце щек, и васильковые глаза с искрой… Сегодня в ней что-то новое, никогда еще не виданное — сияющее, счастливое.

— Ты ничего не слышал, Гриша?

— Нет…

— Тогда, — задыхается она, — получай: прибыл с богатым грузом «Павел».

— Что? Где? Здесь его на рейде не видел.

— Здесь… Вчера еще, но успел ли пришвартоваться, не знаю… Куда ты?

— В контору — там, наверное, всё знают, — бросает уже на ходу разволновавшийся Григорий Иванович.

Для него ведь это не просто «Павел», хотя бы и с богатым грузом. Его возвращение — это спасение от позора и нищеты…

А там и пошло: другой «Павел» — сто семьдесят тысяч, «Андрей Первозванный» — сто тридцать, «Варфоломей» и «Варнава» — шестьдесят…

Жизнь закружилась в бешеном водовороте: покупка дома в Иркутске, мучительный зимний переезд, уже с двумя детишками, составление ассортимента мехов для Кяхты, отдельных партий для Петербурга, бесконечные поездки.

Наступила осень 1781 года. Необычная теплынь сохранила на деревьях, в садах и огородах уже давно пожелтевшую, а кое-где и покрасневшую листву. По направлению к дому Григория Ивановича медленно двигались две фигуры. В одной легко было узнать молодцеватого, стройного и высокого хозяина, другая, тумбообразная, широкая и короткая, принадлежала сильно располневшему и состарившемуся Ивану Илларионовичу Голикову, ныне питейному откупщику Иркутской губернии. Голиков отрастил длинную седую бороду, густо покрывавшую все лицо. Среди обросших щек поблескивали маленькие, колючие и суровые серые глазки, не потерявшие до сих пор блеска, хитринки и выразительной жесткой непреклонности.