Читаем К. М. Симонов онлайн бесплатно
Галина БЕЛАЯ
К. М. СИМОНОВ
Константин Михайлович Симонов начал свой литературный путь с того, что удивил читателя середины 30-х годов резким и вызывающим разрывом своего героя с прочностью домашнего уюта. Сильные и гордые мечтающие о подвиге и славе, герои Симонова задыхались в домах, где
…мир завешен гардиной, и прочная мгла
От сотворенья мира
Стоит в четырех углах [1].
(«Дом»)
Они отрывались от косности «дома» и уходили на простор бурных странствий и дальних дорог.
Спустя 30 лет, в романе «Солдатами не рождаются», герои также ощущают «причастность к чему-то такому колоссальному, что сейчас еще не умещается в сознании, а потом будет называться историей этой великой и страшной войны» (т. 5, стр. 13).
Нить от романтического протеста против мещанства к сопряжению своей жизни с историей — это линия движения не только симоновского героя: за ним стоит долгий путь размышлений, потерь и поисков автора.
К. Симонов принадлежит к тем писателям, которые не только обладают способностью быстро улавливать сигналы времени, но и не знают дистанции между запросами времени и их отражением в литературе.
Это острое чувство времени нередко усиливает звучание голоса писателя. Так было в момент появления сборника «Стихи тридцать девятого года» и пьесы «Парень из нашего города», которыми Симонов на рубеже 30-40-х годов вводил читателя в атмосферу военного времени. Предугадывая судьбу своего поколения, Симонов писал за три года до войны:
У нас по двадцать за плечами,
И нам пора стоять в строю!
Мы будем все однополчане
В недальном завтрашнем бою [2].
Так было и в период Великой Отечественной войны. Подводя итоги развитию советской литературы в военные годы, Н. Тихонов писал: Симонов «первый в театре поднимает тему «Русские люди». Он не делает открытия: эти люди вокруг, ими полна армия. Но он их запечатлел первый. И этом его заслуга» [3]. «За ним осталась,— говорил год спустя Тихонов,— честь открытия в прозе больших произведений о Сталинграде» [4]. Симонов 50-60-х годов одним из первых откликнулся на обостренный интерес послевоенного читателя к драматическим событиям военных лет.
Действительно, ориентация на остроту и актуальность выдвигаемых проблем, на новизну их общественного звучания является важнейшим художественным принципом писателя. Основой его произведений всегда становится общественная проблема, которую писатель считает современной и важной. Симонов никогда не дает эту проблему в «боковом», опосредствованном преломлении: она составляет ткань, плоть, фактуру повествования, служит основанием четкой дифференциации героев, стержнем архитектоники произведения, опорным пунктом замысла. Это придает его произведениям публицистическую остроту, политическую определенность замысла.
Современность — острое оружие в руках Симонова. Писатель всегда чувствовал его силу, но иногда преуменьшал значение художественного освоения материала. И тогда верная и острая общественная проблема превращалась в сумму персонифицированных публицистических тезисов.
Это «первооткрывательство» Симонова имело и другой смысл: оно проявляло себя в умении писателя уловить волну, на которой бьется сердце современника, в даре эмоционального сопереживания. Популярность Симонова в годы войны была рождена именно тем, что он — одним из первых — сумел уловить ту трепетную мечту о верности, которою жили люди, разлученные войной, их душевную шедрость и нетерпимость к фальши и трусости, нашел тональность, отвечающую этим сторонам духовной жизни народа:
В ту ночь, готовясь умирать,
Навек забыли мы, как лгать,
Как изменять, как быть скупым,
Как над добром дрожать своим.
Хлеб пополам, кров пополам —
Так жизнь в ту ночь открылась нам.
(т. 1, стр. 110)
Стремясь воссоздать современность, запечатлеть приметы времени, Симонов обращается к поэзии и к прозе, к драматургии и критике. Но особая роль выпала на долю лирического стихотворения и публицистического очерка-репортажа. Симонов, по его признанию, «чувствовал себя поэтом» в период между двадцатью и сорока годами (т. е. в 30-50-е годы). Гораздо чаще, замечает Симонов, он чувствовал себя журналистом. Вспоминая с любовью о фронтовой корреспондентской и послевоенной очеркистской работе, Симонов сожалеет о том, что так быстро стареют очерки, корреспонденции, репортажи (т. 1, стр. 4).
На долю публицистического очерка-репортажа выпала в творчестве Симонова особая роль. Этот жанр чрезвычайно интенсивно впитывает фактический материал, и поэтому он занял особоле место в творчестве Симонова военных лет. Пройдя от Мурманска до Крыма, от Кавказа до Берлина и Токио, писатель запечатлел свои наблюдения в очерках, составивших впоследствии четыре книги под общим заглавием «От Черного до Баренцева моря». В конце войны и после нее как корреспондент Симонов побывал в странах Азии, Америки и Европы. Из этих зарубежных наблюдений выросли очерки «Письма из Чехословакии» (1945), «Югославская тетрадь» (1945), «Норвежский дневник» (1955), «Рассказы о японском искусстве» (1958) и др.
Но значение журналистской работы для творчества Симонова определяется не столько тем, что из отдельных очерковых набросков вырастал эпизоды или сюжеты художественных произведений [5], сколько той ролью которую она сыграла в становлении художественных принципов писателя: она создала во многом его стиль — стиль репортажа, скупой очерковой изобразительности, формы нагой, лишенной метафоричности и ассоциативности прозы. В сочетании со скрытым лиризмом, который идет от Симонова-поэта и присутствует всегда в его творчестве, о чем бы он ни писал,— «очеркизм» и создает тот стиль Симонова, где сдержанность и скупость мужественной прозы могла бы стать самодовлеющей, если бы не смягчалась взволнованным голосом автора.
«Сейчас,— писал Симонов в 1938 г.,— настойчивей, чем когда бы то ни было, от поэзии требуется создание больших эпических полотен, могучих характеров, героических сюжетов» [6]. В эти годы и была оформлена внутренне целостная и единая для всего творчества Симонова тема — тема мужества:
На старой, милой нам земле
Есть много мужества. Оно
Не в холе, воле и тепле,
Не в колыбели рождено.
Лишь мещанин придумать мог
Мир без страстей и без тревог…
(«Мурманские дневники», т. 1, стр. 371)
Острое ощущение надвигающейся войны придало произведениям Симонова своеобразную героическую тональность. Личный опыт писателя (Симонов принимал участие в боях на озере Халхин-Гол в качестве сотрудника газеты «Героическая красноармейская», 1939) обогатил их непосредственностью и искренностью лирического чувства. По признанию критики, творчество Симонова кануна войны выражало «в наиболее простой и зрелой форме основной характер и направление нашей военной поэзии того времени. Это было направление по преимуществу лирическое, рисовавшее войну не в плане батальной героики, а в плане личном, со стороны ее участника, со всеми его переживаниями, впечатлениями и размышлениями» [7]. От имени этого героя Симонов говорил:
Наше время еще занесут на скрижали.
В толстых книгах напишут о людях тридцатых годов.
Удивятся тому, как легко мы от жен уезжали,
Как легко отвыкали от дыма родных городов.
(Т. 1, стр. 56)
Но только в первых поэмах— «Победитель» (1937), «Суворов» (1938-39) — этот мужественный характер совпадает с личностью исторически прославленной. Желание Симонова сделать, как тогда же увидели современники, из своего героя типический портрет времени, с близкими, почти автобиографическими чертами своего поколения не только противостояло тенденции к монументальности, но, наоборот, заставляло вглядываться в мужество в его рядовом, обыкновенном проявлении. Так в портрете лиричного героя Симонова появились неожиданные для читателя 30-х годов оттенки. Они заявили о себе попыткой Симонова воссоздать драматичность чувств мужественного человека. Это прозвучало не только в поэме «Пять страниц» (1938), но и в стихах «монгольского» цикла, написанных во время участия Симонова в боях на озере Халхин-Гол в 1939 г. Полемизируя с мещански-благополучным представлением о жизни, с «телячьим оптимизмом», Симонов, как говорил он о себе во время войны, еще в те годы «старался доказать, что война будет тяжелой и суровой войной» [8].
Своеобразной декларацией такого нового и несколько неожиданного для мироощущения конца 30-х годов взгляда на героизм стало стихотворение Симонова «Танк»:
Когда бы монумент велели мне
Воздвигнуть всем погибшим здесь, в пустыне,
Я б на гранитной тесаной стене
Поставил танк с глазницами пустыми;
Я выкопал его бы, как он есть,
В пробоинах, в листах железа рваных,—
Невянущая воинская честь
Есть в этих шрамах, в обгорелых ранах.
На постамент взобравшись высоко,
Пусть как свидетель подтвердит по праву:
Да, нам далась победа нелегко,
Да, враг был храбр.
Тем больше наша слава.
(т. 1, стр. 59-60)
Но драматизм чувств центрального симоновского характера — героического, мужественного человека — нес на себе отчетливую печать мироощущения эпохи. Предчувствие неотвратимого столкновения с фашизмом стимулировало общественную активность человека. В 1935 г. Симонов писал: «Над светом летят только два ветра, над миром бьются только две песни…». Так вырастало контрастное ви́дение мира. И симоновский психологизм долгое время был мечен этой приметой эпохи.
Основной формой раскрытия драматизма человеческих чувств стал в творчестве Симонова контраст, при котором как бы опускаются промежуточные звенья психологического процесса и который был призван противопоставлением выделить то, что казалось автору особенно значительным и важным. «Черно-белый» драматизм, который при этом возникал, создавал впечатление контурного рисунка в изображении характера.
Пытаясь показать внутренний мир человека во всей сложности и подчас неразрешимости волнующих его проблем, Симонов видел в этой сложности в основном полярные, контрастные тона и краски: жажда покоя и тишины смертельно уставшего, изгнанного с родины человека сталкивалась с настойчивой аппеляцией товарищей к его патриотическим чувствам и завершалась их победой («Изгнанник»); любовь к товарищу приходила в противоречие с чувством любви к родине, и этот драматический конфликт разрешался гибелью товарища от руки друга («Рассказ о спрятанном оружии») и т. д.
Характеры, изображаемые писателем, раскрывались в резком, обнаженном конфликте, не знающем середины. Его герои немедленно должны были решить, куда и с кем идти. Поэтому рядом с главным героем Симонова часто появлялся антипод — человек, который олицетворял возможность противоположного пути, противоположного решения: если Сергей Луконин решителен, смел и дерзок, то рядом с ним стоит умный, чуткий, но пассивный Аркадий Бурмин, которому недостает луконинской активности и решимости («Парень из нашего города»); если Алеша Марков бескорыстен и щедр («История одной любви»), то Ваганов эгоистичен и расчетлив; если Лиза ждет Ермолова («Жди меня»), то рядом с ней возникает Соня, которая не верит в возвращение своего мужа; если Смит отказался продать душу за деньги и не хочет лгать («Русский вопрос»), то рядом с ним выведена фигура перерожденца Гульда («Мы с тобою два разных человека и, если хочешь, две разных Америки»,— говорит ему Смит). Этот способ изображения характера придавал ему своеобразную публицистическую остроту, четкую социальную определенность замысла, силу непосредственного эмоционального воздействия. Развитие характеров подобно было саморазвертывающейся пружине — их движение стремительно, но несколько однолинейно развертывалось в одном направлении. Именно поэтому в них была так ощутима «плакатная», «графическая» четкость, которую неоднократно отмечала и довоенная и послевоенная критика [9].
В портрете мужественного человека у Симонова неподдельна и сильна «общественная взволнованность» героя, живое внимание к социальному смыслу совершающихся событий. Эту общественную активность писатель подчеркивает введением альтернативы — личное или общее, которая встает перед его героями. Она звучит уже в словах Сергея Луконина, сказанных им в минуту большого счастья, душевного подъема: «Все-таки, знаешь, Вано, вдруг бывает такая минута в жизни, когда уехать дороже всего (кивнув на дверь, за которой скрылась Варя). Всего. Даже этого». Его отъезды в танковую школу, в Испанию и Монголию драматически совпадали с теми моментами, когда счастье быть вместе казалось близким и реальным. Но он уезжал, и Варя, как и друзья Сергея, как читатели и зрители этой пьесы, понимали, что таков уж характер Сергея — с беспокойной страстью к подвигам, с романтическим порывом к борьбе — таково время.
В сущности, эта же дилемма встает и перед героем одного из последних произведений Симонова — Серпилипым («Солдатами не рождаются»): даже узнав о смертельной болезни жены, он откладывает поездку в Москву, потому что долг обязывает его быть во время предстоящего боя на своем месте.
Способность человека встать выше житейски понятной тяги к спокойствию и удобствам быта вырастает у писателя в основной критерий оценки человека, помогая воссозданию облика солдата, борца и строителя, воспроизводя атмосферу сдержанных расставаний, скупых прощаний, мужественной грусти по оставленным дома любимым.
Соприкосновение с реальностью Великой Отечественной войны, в которой Симонов принимал активное участие, не только не упростило представления писателя о человеке, но позволило ему встать в позицию сопереживания по отношению к своему герою, установить с ним лирический контакт.
«Успех пьесы,— писал Симонов в предисловии к английскому изданию пьесы «Русский люди»,— не в ее литературных достоинствах, а прежде всего в том, что когда я писал эту пьесу в трудные дли моей страны дни, я ставил себе задачей подсмотреть в людях, с которых я писал, именно те качества, те душевные свойства, которые, укрепляясь и вырастая, сделали впоследствии из этих людей победителей» [10].
Посвященная героическим боям на Волге повесть «Дни и ночи» (1943) с резким несоответствием ее «спокойного» тона напряжению войны была воспринята современниками как своеобразная линия художественного постижения мира. Писатель искал своего героя не в фанфарном громе баталий, но в темноте ночных дозоров, на лестничных клетках простреливаемых домов, на отдыхе после боя (стихотворение «У огня», пьесы «Русские люди», «Так и будет», повести «Дни и ночи», рассказы «Третий адьютант» и «Кафе «Сталинград» и др.).
