Читаем JaZZ моТЫлька онлайн бесплатно

Как часто,

взором спотыкаясь

о заботы,

тетиву мыслей

ложным

страхом натянув,

мы забываем

о величии деревьев,

что кроной

подметают небеса…

*

Глава первая

На дне ящика

Как говорится, любая история с чего-то начинается. Классический старт многих сочинений. Не стану оригинальничать и я им воспользуюсь. Конкретно моя история началась с находки на дне ящика от посылки тридцативосьмилетней давности, судя по дате на бирке, пожелтевшего фрагмента фотографии. На обратной, затёртой стороне, синела надпись, сделанная некрасивым почерком без наклона:

"Через дверь на берегу свалки…"

Конечно, фотография интриговала, у нас такого родственника не было, но надпись, надпись заставляла меня чувствовать себя персонажем некого сюрреалистического повествования. Дурное дело не хитрое утром следующего дня, купаясь в лучах рассветного солнца, я выгнал из гаража моего верного спутника на протяжении сотен километров трасс, опутывающих наш земной шар как нити клубок.

Огненное сердце Индейца забилось с первой попытки, огласив округу характерным рыком. Я и мой красно-белый Indian Chief тронулись в путь.

В окрестностях радиусом километров двадцать, тридцать к великому позору городских, да и прочих мутантов, имеющих власть, располагалось две громадных свалки. Я выбрал ту, что протягивала щупальца от городской периферии вдоль обочины объездной дороги, напоминающей прыщавую кожу подростка.

Любящие пафос руки градоначальника не торопились чинить такую мелочь как дорогу, пролегающую вокруг города. Её ведь, красивыми гирляндами на радость падких до зрелищ и обжорства горожан не осветишь, полотном для селфеэпидемии, не сделаешь. Вот и пусть пока трудолюбивое время и сотни разгорячённых покрышек транспорта вдавливают растрескавшийся асфальт в ненасытную землю, приближая одержание природой всего, сотворённого руками неблагодарного человечества.

Свернув с трассы на выложенную железобетонными плитами дорогу, как раз ведущую на берег свалки, я натянул сложенную вдвое повязку, пропитанную туалетной водой. Пахло здесь ужасно. Бродящие пищевые отходы, гниющие фекалии, разлагающиеся трупы местных обитателей часть из которых живыми клубком кружилась, клокоча над злачными участками свалки – вот далеко неполный список ингредиентов нашумевшего букета от SVALKA.

Остановившись, я почувствовал под подошвой ботинка хруст раздавленной диодной лампы – дитя производственных мощностей времён, когда раздираемая нынче ненасытными, финансовыми проститутками в масках слуг территория, называлась звуками, издаваемыми тремя змеями и одним хищником.

Прикрутив звук плеера, радующего меня избранными песнями Арии, я осмотрелся, но пока что никаких дверей вокруг не было. Я-то особо и не надеялся их отыскать, поехал так, чтоб поехать. Те, кто влюблены в дорогу, меня поймут, когда ветер бьет тебе в лицо, солнце слепит глаза, а руки сжимают руль дорогого сердцу байка, хочется плакать от счастья.

Проехав ещё пару десятков метров, я снова остановился и открыл банку безалкогольного, холодного пива.

– Сынок пивком не угостишь! – Услышал я хриплый голос и хруст ветвей. Из кустов показался косматый нищий в бахилах на истоптанных ботинках.

– Отец, оно безалкогольное, а ты…

– А я как раз не алкашь, и не смотри, что я так выгляжу. – Я протянул старику непочатую банку.

– А почему вы в бахилах?

– Чтобы не испачкаться, не испачкаться миром, в котором ты живешь, пока живёшь. – Я опешил, не зная, что сказать и ляпнул первое пришедшее на ум:

– Вы что тут живёте? – Глотнув не туманящего сознание, но тешащего вкус пива, осведомился я.

– Не-а. я сюда в отпуск хожу. А живу я там – он протянул руку в сторону насосной станции и я обомлел. Там, слегка левее от сетчатого забора, в лучах полуденного солнца виднелись покосившиеся двери. По краям оскалились обломки глинобитных стен.

– Как там можно жить то?

– С той стороны можно. – Утирая бороду от белёсых барашков пивной пены, сказал старик. – Пошли, покажу. Слезай со своего коня. В руках повезёшь.

*

Глава вторая

За порогом

– Ну что, сынок, первым пойдёшь или за мной? – Лукаво прищурившись, посмотрел на меня старичок, чьё имя я так и не удосужился узнать.

– Как вас зовут то?

– Каин.

– Что за бред?

– Слушай, брось задавать глупые вопросы, ты ведь просто боишься.

– Боюсь! – Я рассмеялся. – Чего бояться то, пройти через дверь, которая ведёт в никуда?

– А ты уверен, что она ведёт в никуда. Ведь ты же какого-то чёрта припёрся сюда?

– Только не говорите, что вы знаете о фотографии?

– Конечно, не знаю. У тебя синдром избранного, ты, небось, думаешь, что я тебя тут ждал. Ох, сознание, сознание, как же жёстко трахает тебя насильник массовой культуры.

Я укрыл лицо в ладонях и принялся мять кожу, словно апельсин в попытке выжать из него сок. – Ладно, забыли про всё, о чём мы говорили, итак, что мне нужно сделать?

– Ничего. Ты не робот и не раб тебе ничего не нужно делать, ты сам решаешь, ты человек ты творец. Вон дверь вон порог.

– Тогда я за вами.

– Уважение к возрасту да, уважаю, – он хлопнул меня по плечу и залился звонким, как у младенца, смехом. – Слушай, а у тебя салями есть, кусочек?

– Сервелат с тостом, есть, хотите?

– Хочу… – Я протянул Каину бутерброд, если его и впрямь так звали, впрочем, какое это имеет значение, как назвался, так и зовут.

Пока челюсти трудились, мы сосредоточено молчали.

– Ну, всё, поели, попили местной еды можно и в путь.

– А что там нет такой еды что ли?

– Ты бы иронию свою прикрутил, потом же извиняться будешь.

– Зато я буду первым, кто извинился перед Каином.

– Попам не забудь рассказать, он снова рассмеялся тем самым младенческим смехом. – Смотри, когда будешь мотоцикл перевозить через порог, бери левее, справа там три гвоздя торчат, ржавчина их всё никак не сожрёт.

– Благодарю, терпеть не могу монтировать покрышки. – Едва я ответил, как старичок шагнул через порог и, и ничего не произошло. Он так и стоял передо мной, только его лик был зыбким словно между нами лёг туман или слой горячего воздуха.

Как говорится, назвался груздём… Я завёл байк и осторожно переехал порог. В голове появилась этакая расслабленность, такое обычно бывает после крепкого чая. Люблю это состояние, тогда мне музыка чудится объемной, а мир кажется нежным, словно кожа любимой. И порой так жаль становится, что на Земле не хватит всех запасов чая, чтобы весь мир наполнить любовью.

Заглушив мотор, я оглянулся, позади по-прежнему виднелась та же дорога, та же свалка. На задворках сознания размеренным пульсом билась мысль, что старичок то ку-ку.

Каин молчал, я снова огляделся, принюхался. Вот оно, исчез запах помойки, воздух пропах корицей и ванилью. А Каин, утратил облик нищего, теперь на нём были одеты просторные фиолетовые полотняные штаны и такого же свободного кроя зелёная рубаха. Борода и волосы аккуратно зачёсаны и заплетены в косы.

Я обошел дверь вокруг, следов от байка с другой стороны не было. Они появлялись только за порогом.

– А если я вернусь то что?

– А ты уверен, что ты этого хочешь? Там ты родился, вырос и так сказать прокорродировал душой. А здесь, здесь ты впервые. Подвезёшь, или мы пешком потопаем?

– Далеко ехать? – Я с трудом ворочал языком, мне всё вокруг казалось в новинку и в то же время таким привычным, дурацкое и в то же время интригующее ощущение.

– Не, тут недалече.

– Ну, поехали коли так, надеюсь, бензин здесь горит? – Я завёл мотор.

– А разве байк рыцаря дорог ездит на бензине, а разве не огонь в сердце жаждущем пути заставляет поршни танцевать в цилиндрах?

– Точнее и не скажешь Каин, держитесь, – я крутанул до упора ручку акселератора.

*

Глава третья

В гору

Мы отдалялись от трассы, впереди маячил позор нашей цивилизации – свалка. Ещё совсем немного и ехать было некуда, я повернулся, чтобы спросить, куда мы едем, на что Каин, боднув меня лбом промеж лопаток сказал, чтобы я смотрел на дорогу. Когда я снова устремил взгляд на бетонные плиты дороги, перед глазами, на миг всё помутилось, словно сбилась фокусировка в камере. А после дорога поползла в гору. Свалка на горизонте исчезла. Я остановился.

– Слезайте!

– Да не кричи ты так. Мог бы и просто сказать. – Каин освободил сиденье и, зевнув, добавил. – Ну чего ты снова испугался-то?

– Да не боюсь я…, я…

– Ну конечно, мальчик не испугался, сначала дверь его куда-то привела, куда-то, где не видно было следов, как он в неё въехал. Потом вдруг свалка исчезла, и дорога изменилась, конечно, бояться нечего. Твоё серийное восприятие, наполненное всевозможными ГОСТами мышления, как собачка дрессировщика условными рефлексами, сейчас забилось в угол клетки и ноет. Сознание ноет, а ты, истеришь, истеришь как сварливая жена, которую хочется окатить ведром настоя валерьянки. Или скормить крокодилам.

– Вы что в меня какой-то дрянью брызнули да, галлюциногены…

– Папа Карло сделай меня снова бревном, – Каин вынул из кармана леденец на палочке, развернул, обёртку и надув, как шарик, завязав узелок, отпустил. Ветер подхватил удивительный шарик и по спирали стал возносить к облакам.

Я засмотрелся как то, что секунду назад было фантиком, коими устланы городские дороги по вине так называемых цивилизованных людей, парило под брюхами кучевых облаков? Облаков стаями несущих воду туда, где её давно не видывала исстрадавшаяся от жажды земля.

– Ну что ты за нытик такой, а? – Вынув леденец изо рта, Каин принялся дирижировать им в такт словам. – Там, откуда мы с тобой приехали, почти все, слышишь почти все обдолблены. Поверь, средств для этого у мутантов хоть пруд пруди. Ты тоже шагал в этом строю зомби, а потом, когда захотел выйти, с тобой начались всевозможные странности. Только ты же невнимательный, наверняка не заметил. Когда у тебя стали растворяться друзья, как сахар в тёплой воде? Правильно, тогда, когда ты понял, что в твоей жизни слишком много ниток, ниток на руках и ногах. И я думаю, что потеря друзей далеко не последняя неприятность, которая сопровождала твой бунт марионетки.

Я опустил ножку и, оперев на неё байк сел на разогретый солнцем кусок бетона.

Воспоминание о кусочке жизни длиной чуть больше полугода пронеслись в памяти со скоростью света. Я стиснул зубы. Вспомнилось стихотворение, которое я написал в один из многих вечеров, когда мне просто хотелось выйти на лесную поляну, повернуться к луне и выть, выть от тоски, выть от сожаления, выть от одиночества, выть потому, что я живу без Неё:

В отголосках эха,

стонов вчерашних "Я",

рождаются вспышки

нового себя,

и снова обновлённый фрагмент

получит в

абсурдную жизнь

абонемент.

И уже в который раз

жернова зубов

муку из эмали

натрут в порывах

воспоминаний,

о том, как вместе

мы были и там и тут…

– Поплачь, оно конечно лучше не станет, но хоть зубы скрипеть не будут, – он по-отечески обнял меня за плечо.

– Я за эти семь лет уже выплакал всё что можно, а боль не стихает. Чёртова жизнь! – Я прикусил кожу косухи и, омывая рукав слезами, зарыдал. Слёзы текли градом, я ничего не мог с собой сделать, казалось, во мне плачут все те «Я», которые рождались и умирали, когда я пытался забыть её, когда я подменял себя собой, чтобы измениться, чтобы залечить разбитое сердце…

Я не знаю, сколько прошло времени, но когда я успокоился, Каин протянул мне открытую банку нулёвки, по-хозяйски вынув её из правого кофра байка.

– А вот от меня – сушёный кальмар, помнишь, как вы купили целую упаковку в тот день, когда умер Робин Вильямс. А потом, вечером смотрели «С добрым утром Вьетнам», поминая великого актёра.

Я залпом допил пиво и сжал банку, металл нагрелся и серебряными ручейками потёк по ладони. Я потряс головой, видение не прекращалось. Раскрыв ладонь, я увидел на ней идеально отлитую букву «К». Излишки расплавленной в руке банки стекли уродливыми кляксами на землю.

– Посмотри назад, – не дав мне спросить, сказал Каин. Я повернулся, внизу, где должны были виднеться высотные дома окраин города, простирался огромный купол цирка. Да что там огромный, гигантский, бесконечный купол.

– Не знаю как ты, но я цирк не люблю и раз ты здесь то и ты, наверняка, тоже. Поздравляю с выходом из труппы, сынок.

– Я ничего не понимаю.

– А что тут понимать то, байкер, с рождением тебя. – Он как фокусник коснулся моего уха, но вынул оттуда не привычную монетку, а цветные очки. Вынул и швырнул под ноги, я тот час наступил на них, захрустело и вдруг под подошвой послышалось шипение, треснутые очки превратились в змею, норовящую укусить, но зубы годины увязли в коже ботинка.

Второй ботинок изгнал жизнь из мерзкой твари. Когда я поднял ногу, на месте змеи дымилась лужица едкой, смолистой жидкости. Если это и был сон, я уже давно должен был проснуться.

– Поехали, сынок…

*

Глава четвёртая

Санитара не будет

С другого склона горы я увидел мой любимый супермаркет, где продавалась отличная выпечка. Казалось бы, что тут такого, очередной супермаркет популярной сети, но в том-то и дело, что это был супермаркет возле моего дома. Чего никак не могло быть, мы ехали в противоположном направлении. Удивился ли я, скорее нет, чем да. Сегодняшний день сделал мне прививку от чрезмерного удивления, поэтому случай с топографическим кретинизмом стал очередной бусиной в браслете чудачеств, преподнесённых капризной сучкой, которую пафосно именуют судьбой.

– Чаем то угостишь?

– Угощу, – буркнул я.

– Ты, наверное, ожидал, что мы приедем в какое-нибудь загадочное место, и я тебя приведу в таинственную избушку, где открою истину да?

– Ну, может не столь помпезно, но приблизительно так.

– Ты знаешь, порой привычное становится необычней таинственного. Это не совсем твой дом. Это не совсем твой мир. Ты сам скоро поймёшь. Кстати, в магазинчик заскочим, я пончиков возьму.

Спускаясь по вьющейся анакондой дороге, я всячески старался заткнуть скептика, древоточцем сверлящего сознание. Снимая шлем, на стоянке супермаркета, привлекающего внимание оранжевой вывеской, первое, что меня удивило это отсутствие дымовой завесы, оставляемой курильщиками, стадами, бродящими под навесом крытого паркинга. Воздух продолжал сладко пахнуть ванилью и корицей с лёгкими нотками мяты.

Внутри магазин являл собой аллею с множеством стоек, поверх которых красовались голограммы товаров. Каин подошёл к одной из стоек с изображением пончиков, коснулся надписи, над округлой поверхностью поднялся прозрачный купол и добродушный женский голос произнёс «Приятного аппетита».

Ощущение дежавю вцепилось в меня когтями хищной птицы, требуя вспомнить где, где я мог уже такое видеть. Я старался не сосредотачиваться на воспоминании.

Добродушие буквально витало в воздухе, им сочился каждый человек, каждый незнакомец, не сверлящий, а согревающий тебя лучиками мимолётно бросаемых взглядов. А ещё удивляли отсутствие бдительного ока сморщившихся охранников, страдающих хронической подозрительностью; отсутствие ритуально вежливых кассиров, и сосредоточенно натирающих пол озлобленных уборщиц, с презрением провождающих несущие грязь ноги. А ещё, я чувствовал себя частью некого братства, члены которого были готовы в любой момент поддержать, помочь, выслушать.