Читаем Изверг Род онлайн бесплатно

Gilbert Sorrentino

Red the Fiend

Перевод с английского В. Синицына

Художественное оформление и макет художника А. Бондаренко

Copyright © Gilbert Sorrentino, 1995

© Перевод. В. Синицын, 2003

© Оформление. А. Бондаренко, 2003

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2003

На бабулином лице появляется эта ее злобная улыбка, оба зуба видны: золотой и черно-коричневый. Может, кто-то спустится в кладовку, принесет ей что-нибудь, интересуется она.

Ей чего-то хочется.

Может, грелку. Пузырь со льдом. Траченное молью одеяло. Щербатую рюмку для яиц. Что-то личное, сокровище какое-то, что напомнит о невинном девичестве, о приятных первых днях замужества. Бог свидетель, недолго они длились.

При мысли о грелке и пузыре со льдом Род тайно, внутренне ликует: а вдруг нужда в них означает, что где-то в бабулином теле притаилась боль. Он осторожен, унылое грубое лицо ничего не выдает. Может, боль — предвестница самой смерти, хотя Род даже про себя это слово не говорит.

И речи быть не может, говорит бабуля, чтобы пошел дедушка, он ведь вкалывал целый день. И каждый божий день вкалывает, чтоб у Рода с его матерью-потаскушкой, тварей неблагодарных, была крыша над головой. Вот и сегодня он пахал, как ниггер. Как тот еще ниггер!

И бабуля прибавляет, осклабившись (и снова зубы ее — точно два полюса: коварство и смерть), что мать Рода тоже не может спуститься. Она ведь еще не вымыла посуду, а потом ей надо отскрести пол на кухне и навести чистоту в ванной, сверху донизу. Одному богу известно, кто сегодня так загадил ванную, когда умывался. Умывался! Как можно загадить ванную, вымыв только руки и лицо (если эту рожу вообще можно лицом назвать!), — это выше бабулиного понимания. Дедушка кивает: мол, ему тоже непонятно. Дедушка сегодня потрудился на славу, как тот еще ниггер.

Бабуля бросает взгляд на Рода, и ее озаряет.

Род может спуститься в кладовку и принести, что бабуле хочется! Но Род боится кладовок — так он бабуле говорит: в кладовках темно, и живут призраки. Этих монстров привлекает хилая лампочка, которой жильцы освещают свои пожитки. Призраки едят мальчиков, откусывают от них куски, а потом жуют. Род говорит, что боится, и у бабули такой вид, точно у нее вот-вот будет сердечный приступ: веки трепещут, ладонь прижата к обвисшей груди. И словно в поисках объяснения этому признанию в трусости, этому неподчинению и явному неуважению, бабуля окидывает комнату безумным взглядом, дрожащей рукой тянется за стаканом пива, который дедушка только что вновь долил. Бабуля делает глоток, двумя нижними зубами разгрызает соленый крекер, и затем высказывает предположение, что Род не способен бояться, он ведь не знает страха, не так ли? Хватило же у него наглости залезть в ящик бабулиного комода, в запретный ящик, чтобы посмотреть на цветную открытку из казино в Бад-Лейк? В тот день ее тонкий лакированный ремень преподал Роду хороший урок. Наглец — да, именно, такой наглец, что даже не плачет.

Из кухни выходит мать, и Род безнадежно глядит на нее. Она смотрит на бабулю, а та сообщает, что пива матери не хватит, так что можно бы заняться полом на кухне, где ее неуклюжий нахальный сынок всем назло дешевыми резиновыми подошвами наследил. Бабуля с сожалением качает головой, словно удивляясь, как в 1940 году, в старых добрых США кто-то еще может носить такие дешевые ботинки. Они же не какие-нибудь макаронники. Глаза у матери блеклые и тусклые.

Неожиданно Род встает и говорит, что спустится вниз, но ему нужно знать, чего хочет бабуля. Он говорит громко и весьма уверенно. Бабуля улыбается и протягивает ему ключ от висячего замка. Улыбка становится шире, бабуля объясняет: стоит Роду посмотреть, он сразу поймет, что ей нужно. Проще некуда — иначе оно бы Рода цапнуло. Род смышленый мальчик, в учебе туп, но тут уж ничего не поделаешь, это все, господи помилуй, из-за отца-ирландца, пьяницы и бездельника неотесанного. Мальчик не виноват!

Род уже уходит, и бабуля велит ему оставить фонарь, потому что батарейки стоят дорого, а деньги на деревьях не растут — их дедушка должен зарабатывать, а он и так вкалывает, как узкоглазый. Как узкоглазый ниггер. Вот как он вкалывает.

В кладовке лежат свечной огарок и коробок спичек. Пусть Род использует не больше одной спички. Деньги в поте лица зарабатывает узкоглазый ниггер. Который кивает.

В глубине кладовки Род находит старый фотоальбом, сухой кожаный переплет совсем пыльный. К альбому резинкой прицеплена пачка фотографий. Род минуту раздумывает От страха одеревенел, ноги дрожат, подгибаются, на стенах пляшут причудливые тени. Он решает, что бабуля эти снимки и хочет. Род сует их под мышку и задувает свечу. В животе — опасная слабость.

Бабуля приятно удивлена, вытирает мокрые от пива руки о грязный серый халат. Пачка фотографий — их она и хотела! Значит, Род может преодолеть тупость, когда головой думает. Благодарный Род сияет и гордится собой. И только он собирается поделиться своими глубокомысленными умозаключениями, объяснить свой дедуктивный метод, как бабуля разражается самым страшным своим девичьим смехом и заявляет, что поскольку Род ничего не боится, ему вменяется в постоянную обязанность ходить в кладовку всякий раз, когда это необходимо. Ну как, Род, доволен? Неожиданно смех обрывается, бабулино лицо темнеет, она морщится, в изумлении смотрит на фотографии. И затем говорит — Род знал, что она так скажет, с самого начала знал, — что это не те фотографии. Ничего не поделаешь, придется Роду отнести их обратно в кладовку и поискать там нужные, пусть ищет, пока не найдет. Бабуля протягивает Роду не те фотографии, нетерпеливо ими помахивает. Сию же минуту!

С нелепой улыбкой Род шагает к бабуле и полностью теряет контроль над кишечником. В ее недоверчивом, злобном и полном отвращения взгляде сквозит смутная радость.

Бабуля знает, Род бессовестный, совершенно испорченный мальчишка, и оттого ему поручается убить мышь, что попалась в мышеловку на кухне под раковиной, но еще не сдохла. Бабуля, дедушка и (несколько сомневаясь на сей счет) мать знают: душа Рода черна, как сажа. А все из-за ужасной штуки, что он проделал на крыше с той идиоткой, дочкой венгера, управляющего из соседнего дома. Начать с того, что венгеров с мозгами вообще не бывает. Но если добропорядочный ирландский мальчик-католик, только что принявший свое первое причастие, — а выглядел он почти прилично в синем саржевом костюме, на который дедушка уйму денег истратил, да поможет господь бедняге! — позорит бабулю с дедушкой, которые подобрали его с матерью на улице, не дали им попасть в работный дом, — и много же благодарности в ответ получили! — когда он позорит их своими грязными греховными делишками, нельзя винить глупую девчонку. И все равно бабуля довела мать Рода до слез, выбранила, да еще заставила поступить, как полагается: пойти и поговорить с этим несчастным болваном насчет его дочери-потаскухи, двенадцатилетней шлюшки, идиотка она или не идиотка, и пригрозить полицией, если он не сможет за ней присмотреть.

Бабуля повторяет, что все эти венгеры, Скандинавии и латиносы понимают только огромного здоровенного ирландца-полицейского — не толстозадого Джимми Кенни, боже упаси, — который, в случае чего, припугнет этих людей как следует, чтоб вели себя прилично — и они, и семьи их отвратительные. И двух слов-то по-английски связать не могут. Стыд и срам, куда же катится эта страна? К тому же, мать должна была и Рода наказать. Эта женщина даже не сумела удержать мужчину, который, когда она за него вышла, был уже на полпути к тому, чтоб стать приличным человеком, и теперь думает, что бабуля одна станет мальчишку воспитывать? Всю грязную работу выполнять? У бабули своя дочь была, бабуля ее воспитала, а взамен — ничего хорошего. Что ж, это ее крест, хотя мало кто догадывается, она ведь не жалуется никогда.

Прояви мать характер, когда муж начал каждый вечер приходить с работы пьяным, а иногда и вовсе не являлся ночевать, — все могло бы пойти по-другому. Теперь мать — разведенная женщина, грешница в глазах церкви, немногим лучше тех потаскух, что с букмекерами перед заведением Галлахера околачиваются. Одному богу известно — бабуля смотрит в потолок с выражением пылкого благочестия — Одному Богу Известно, что заставило бедного дуралея-работягу пристраститься к выпивке. Тут, говорит бабуля прерывающимся голосом, все не так просто, как на первый взгляд кажется. Дедушка кивает и раскуривает окурок, который уже дважды гасил. Они денег не печатают!

Род — дегенерат, испорченный мальчишка, дьявольское отродье — открывает шкаф под раковиной, где кто-то скребется и царапается. За банкой «Драно» валяется полудохлая мышь, разбитая, окровавленная морда и правая передняя лапа застряли между прутом и деревяшкой. Бабуля велит Роду сделать то, что, она знает, он любит делать, ибо он — ненормальный маленький извращенец. И она не позволит ему спустить мышь в унитаз! Утонуть — самая жестокая смерть.

Когда тонешь, прибавляет дедушка, легкие наполняются водой и разрываются, а ты все это чувствуешь. Мышь следует быстро забить насмерть любым способом на усмотрение Рода. Он наверняка что-нибудь придумает, ему же нравятся такие дела, говорит бабуля.

Род поднимает мышеловку и с размаха бросает об пол. Мышь пищит, извивается, но не умирает. Он опять швыряет мышеловку, сильнее, и мышка бьется в конвульсиях. Но она еще жива. Бабуля делает замечание о почти невероятной жестокости Рода, дедушка качает головой и выходит из кухни. Мать страдальчески смотрит на раскрасневшееся Родово лицо. Род в отчаянии подбрасывает мышеловку к потолку, и на этот раз, упав на пол, мышь не движется. Род тычет ее ногой, бабуля смотрит на мать и закатывает глаза от такого садизма. От зверушки нужно избавиться, говорит бабуля, но не в унитазе, потому что ей в ее безукоризненной ванной, которую мать отдраила лишь сегодня утром, не нужны бактерии и грязь от дохлой мыши, или Род считает, его мать — прислуга из ниггеров? Само собой, мышеловку следует отскрести хозяйственным мылом, снова зарядить и поставить под раковину. И — тут бабуля проницательно улыбается, — Род не смеет тронуть сыр, когда будет класть приманку.

Урод, как всегда, Род грубо вытряхивает мертвую мышь на газету и размышляет о том, как она теперь далеко, и какой умиротворенный у нее вид. Он заворачивает счастливую негодяйку в газету.

Род глядит на ледяные огоньки звезд из окна гостиной со своей кушетки, которую мать застилает каждый вечер, — он там научился засыпать, несмотря на радио и разговоры, что бубнят сквозь занавеску. Никто, кроме Рода, в гостиную не допускается, а ему здесь разрешается только спать.

Роду интересно, почему Бог, что сотворил эти звезды, сотворил и бабулю. Может, бабулю не он сотворил.

Может, он и звезд не создавал. Может, он вообще ничего не делал.

Рода охватывают дьявольские сомнения, черные грешные мысли вторгаются в душу. Род понимает: он не хочет думать о таких вещах, но все равно думает, и если не удастся эти мысли прогнать, его ждет ад. Ад ждет всех мальчишек, которые насмехаются над Богом и не уважают родителей. И бабушек с дедушками. Забивая эти размышления, Род беззвучно шепчет одну из магических молитв, ту, что сотрет непрошеные мысли. Она строится на числе 5.

Ничего. Ничего.

Ничего.

Ничего. Ничего.

Да пребудет Бог вечно в душе моей.

Ничего. Ничего.

Ничего.

Ничего. Ничего.

Да убережет меня страх Господень от всех дьявольских козней.

Ничего. Иисус. Мария. Иосиф. Ничего.

Род выдувает последнее «о» в последнем «ничего», закрывает глаза, открывает и вновь смотрит на звезды. Глядя на них, он говорит все так же беззвучно, что звезды, сотворенные Богом в мудрости Его, прекрасны, но не так прекрасны, как небеса. Затем, укрывшись одеялом с головой, он пять раз совсем тихо шепчет искреннюю молитву, чтобы Господь благословил и уберег бабулю — дорогую, добрую бабулю, которая несет свой тяжкий крест.

Он высовывается в прохладную темноту как раз вовремя: слышно, как бабуля тонко, прерывисто пердит, а в паузе презрительно смеется. Сердце Рода полно горечи. Он знает, что попадет в ад.

Во сне женский силуэт стоит в конце длинного коридора. Контуры очерчивает свет из открытой двери на лестничную площадку. Роду не позволено видеть лицо женщины, но он знает, точно знает: это бабуля. Вдруг она рядом с ним, дверь закрывается, но коридор залит солнечным светом. Бабуля что-то говорит, и Род силится понять, хотя знает, что на самом деле не старается понять, он выдумывает за нее слова, подбирает их, пытается соединить в тираду, что объяснит, почему бабуля долго — Род знает, что долго, — стоит одна в коридоре, сначала призраком, потом безликой женщиной. Бабуля говорит, она совершенно уверена: сегодня бейсбол, днем будут играть в бейсбол, она совершенно уверена, бейсбол в «Эббетс-Филде», это наверняка. Сегодня днем будут играть в бейсбол, скорее всего, в «Эббетс-Филде», она уверена. Бабуля обнимает