Читаем Израиль онлайн бесплатно

Хуно Диас

Израиль

(JunotDiaz“Ysrael” )

ПереводДмитрий Пастернак

1.

На пути к colmado за пивом для дядюшки Рафа вдруг остановился и наклонил голову, будто слушая доносящуюся откуда-то издалека, для меня неслышную, весть. Мы были уже почти у colmado, можно было различить музыку и пьяную болтовню. Тем летом мне было девять, а брату — двенадцать, и он хотел увидеть Израиля. Рафа посмотрел в сторону Барбокоа и сказал: «Мы навестим малого».

2.

Каждое лето мама сплавляла нас с Рафой в campo. Она много работала на шоколадной фабрике, и у нее не было ни времени, ни сил присматривать за нами в период школьных каникул. Нас отправляли к дяде с тётей в маленький деревянный домик неподалеку от Окоа. Розовые кусты сверкали во дворе, как стрелки компаса, и манговые деревья расстилали для нас толстое одеяло тени, где мы отдыхали и играли в домино. Но campo ни в какое сравнение не идет с нашим barrio в Санто-Доминго. В campo заняться было нечем и видеться не с кем. Ни телевизора, ни электричества, и Рафа, который был старше и ожидал большего, каждое утро просыпался насупленным и раздраженным. Он выходил на крыльцо в одних трусах и смотрел вдаль: на туман, собирающийся, как вода, у горных вершин, на коралловые деревья, полыхающие огнем на холме. «Вот жопа», — говорил он.

— Хуже, еще хуже, — поддакивал я.

— Точно, — соглашался Рафа. — Как только попаду домой, так оттянусь, — chinga всех своих девчонок, а потом chinga чужих девчонок. И буду без остановки танцевать. Как те пацаны в книге рекордов, что танцевали четыре или пять дней подряд.

Дядька Мигель придумывал для нас работенку. Обычно мы кололи дрова для коптильни и носили воду с реки. Мы управлялись с этим на раз-два-три. Все остальное время дядя просто мутузил нас почем зря. Мы ловили крабов в ручьях и часами бродили по долине в поисках девчонок, которых здесь и в помине не было; расставляли ловушки на сусликов, но ни разу их не поймали. Обливали бойцовых петухов холодной водой для закалки. Мы здорово старались, чтобы занять себя.

Мне нравились эти летние месяцы, и я не старался их забыть, как старался Рафа. Дома, в Столице, у Рафы были друзья, шайка tigueres, — любителей лупить соседских и царапать chocha и toto на стенах и бордюрах. Там, в Столице, Рафа ко мне и не обращался, кроме как заткнись, pendejo. Когда же у него ехала крыша, он придумывал миллион обзывалок для меня. Большинство из них касались моего сложения, волос, размера губ. «Да это гаитянин, — говорил он своим дружкам. — Эй, сеньор гаитянин, мамочка нашла тебя на границе и подобрала только из жалости».

У меня не всегда хватало ума промолчать и не огрызаться в ответ — насчет волос, что росли у него на заду, или насчет того случая, когда кончик его pinga разбух до размера лимона. Тогда Рафа молотил меня, как грушу, и я убегал куда подальше. В Столице мы с Рафой дрались так, что соседям приходилась разгонять нас прутьями. Но в campo все было по-другому. В campo мы были друзьями.

В то лето мне было девять. Рафа днями напролет рассказывал о каждой chica, с которой крутил. Не то чтобы девчонки из campo запросто сдавались, как девчонки в Столице, но целоваться, сказал он мне, в общем-то одинаково что с этими, что с теми. Рафа водил деревенских девчонок купаться к дамбе. И, если ему удавалось их уломать, они позволяли Рафе засовывать его штуку им в рот или в зад. С Глухонемой он проделывал такое с месяц, пока ее родители не узнали и не запретили девчонке выходить из дому.

На свидания Рафа одевался всегда одинаково: рубашка и брюки, что прислал ему отец из Штатов на Рождество. Я шел за Рафой, напрашиваясь в попутчики.

— Иди домой, — говорил он, — я скоро вернусь.

— Я с тобой пойду.

— Нужен ты мне. Оставайся и жди.

Если я не унимался, он бил меня в плечо и уходил все дальше и дальше, пока лишь цветное пятно его рубашки не мелькало сквозь листву. Внутри меня будто парус опадал без ветра. Я звал его, но он еще ускорял шаг, и только потревоженные папоротники, ветки и цветы указывали его путь.

Позже, когда мы лежали в кроватях и слушали, как по цинковой крыше бегают крысы, Рафа иногда рассказывал, где он был. Я слушал о tetas, chochas и leche. Рафа говорил уголком рта, не глядя на меня. Он ходил к девчонке, наполовину гаитянке, но вышло у него с ее сестрой. Одна девчонка верила, что не забеременеет, если выпьет сразу же после этого кока-колы. А другая была беременна, и ей было на все наплевать. Руки Рафа клал за голову и скрещивал ноги. Красавчик. Я был слишком мал, чтобы понять большую часть его рассказов, но все равно слушал, — может, пригодится в будущем.

3.

Израиль — это отдельная история. Даже по эту сторону от Окоа слышали о нем: как в младенчестве свинья объела его лицо, счистила кожу, словно кожуру с апельсина. О нем ходили истории, для маленьких детей его имя было пострашней Буки или Бабы Яги.

Первый раз я увидел Израиля год назад, когда закончили строить дамбу. Я валял дурака в городе. В небе появился одномоторный самолет. На фюзеляже открылась дверь, и человек начал сбрасывать большие пачки, которые, как только их подхватывал ветер, распадались на тысячи листовок. Листовки опускались медленно, как пыльца, и оказались плакатами рестлеров, а не политиков. И вот тогда мы, пацаны, подняли крик. Обычно самолет разбрасывал только над Окоа, но если листовок было напечатано с излишком, то доставалось и городкам поблизости. Особенно если поединок или выборы были важными. Листовки неделями висели на деревьях.

Я заметил Израиля в переулке, он склонился над листовками, что так и приземлились пачкой, — толстый шнур не развязался. Израиль был в маске.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— А ты как думаешь?

Он подхватил пачку и побежал по переулку. Другие мальчишки тоже увидели его и с криками погнались за ним, но, черт, умел же он бегать.

«Это Израиль! — сказали мне. — Он уродлив. У него здесь двоюродный брат, но мы все равно его не любим. А от его лица тебя стошнит!».

Дома я рассказал об этом брату. Рафа приподнялся на кровати.

— Сумел что-нибудь разглядеть под маской?

— Не очень.

— Нужно глянуть.

— Говорят, там ужас что.

Накануне дня, когда мы отправились искать Израиля, брат не спал всю ночь. Он двинул ногой по сетке от москитов, и я слышал, как она порвалась. Наш дядька горланил с друзьями во дворе. Днем раньше один из его петухов взял приз, и дядя подумывал повезти его в Столицу.

— Здешний народ ставит мизер, — разглагольствовал он, — обычный campesino играет по-крупному только тогда, когда чувствует, что ему везет. А многие ли из них чувствуют, что им везет?

— Тебе же сейчас везет.

— Ты прав, черт возьми. Вот поэтому мне нужно найти, кто раскошелится на большие денежки.

— Интересно, сильно ли изуродовано у него лицо? — сказал Рафа.

— Глаза остались.

— Это немало, — заверил меня Рафа. — Ведь к глазам свинья и тянется первым делом. Глаза мягкие и соленые.

— Откуда ты знаешь?

— Я однажды лизнул.

— Возможно, свинья отгрызла ему уши.

— И нос. Все, что выступает.

У каждого был свой взгляд на увечье Израиля. Дядя предположил, что оно не такое уж страшное. Просто отец не стерпел насмешек над старшим сыном, поэтому Израилю и пришлось надеть маску. А тётя сказала, что если б нам пришлось взглянуть на его лицо, мы бы остались печальны на всю жизнь. Поэтому мама бедного мальчика в церкви с утра до ночи. Я никогда не был печален больше чем на пару часов, и мысль, что это чувство будет со мной всю жизнь, еще как напугала меня.

Рафа щипал меня всю ночь, будто у меня не лицо, а манго.

— Щеки, — сказал он, — и подбородок. Но лоб потруднее. Кожа плотно прилегает.

— Ну, да, — согласился я, — верно.

Утром кричали петухи. Рафа закинул таз для умывания в траву и подобрал обувь с крыльца. Он двигался осторожно, чтобы не наступить на кучки какао-бобов, что насыпала тетя для просушки. Затем Рафа сходил в коптильню и вынес оттуда нож и два апельсина. Очистил их и дал мне один. В доме закашляла тётя, и мы поспешили уйти. Я все ожидал, что Рафа отправит меня домой, и чем дольше он молчал, тем счастливей я становился. Дважды я закрывал руками рот, чтобы не рассмеяться. Мы шли медленно, цепляясь за деревца и стойки оград, чтобы не скатиться с крутого, заросшего ежевикой склона. С полей, что выжгли прошлой ночью, поднимался дым. Уцелевшие деревья торчали из черного пепла, как копья. У подножия холма мы спустились на дорогу, что вела к Окоа. Я нес пару пустых бутылок из-под колы. Дядя прятал их в курятнике.

У colmado мы встретили двух женщин, наших соседок, которые остановились поговорить по пути на мессу.

Я поставил бутылки на прилавок. Чичо сложил вчерашний «Эль Насиональ» и достал новую колу.

— Нам — деньги, — сказал я.

Чичо оперся о прилавок и смерил меня взглядом:

— Точно деньги?

— Точно.

— Лучше отдай их дяде, — сказал Чичо. Я глазел на сласти под засиженным мухами стеклом. Чичо шлепнул монеты на прилавок:

— Мне все равно, как ты потратишь деньги, это твое дело. Я — торговец.

— Сколько нам нужно? — спросил я Рафу.

— Все.

— Давай купим что-нибудь поесть.

— Побереги их для питья. Тебе потом захочется пить, еще как захочется.

— Может, поедим?

— Не будь дураком.

— Ну, а жвачку можно?

— Дай сюда деньги.

— Ладно, ладно, я просто спросил.

И вдруг — стоп. Рафа смотрел на дорогу весь в своих мыслях; уж я-то знаю это его выражение. Он что-то задумал. Он то и дело посматривал на соседок. Женщины громко болтали, скрестив руки на своих больших грудях. Наконец, подъехал автобус, и женщины стали садиться в него. Рафа смотрел на их выпятившиеся зады. Из дверей для пассажиров высунулся cobrador:

— Ну, едете?

— Трогай без нас, — сказал Рафа.

— Чего же мы ждем? — спросил я. — В этом был кондиционер.

— Мне нужен кондуктор помоложе, — ответил Рафа, продолжая смотреть на дорогу. Я подошел к прилавку и постучал пальцем по витрине. Чичо подал мне пастилку. Я сначала положил конфету в карман, а потом сунул ему монету. «Бизнес есть бизнес», — возвестил Чичо, но брат даже не обернулся. Рафа как раз тормозил следующий автобус.

— Садись сзади, — скомандовал он. Сам же встал в средних дверях, повиснув на подножке. Он стоял рядом с кондуктором, который был годом или двумя младше его. Мальчишка пытался заставить Рафу сесть, но брат замотал головой, и на лице появилась его фирменная ухмылка — все равно выйдет по-моему. Водитель, не дожидаясь споров, тронулся, включив радио на полную. La chica de la novela все еще была в топ-десятке. «Подумать только, — воскликнул мужчина, сидящий рядом со мной, — они крутят эту хрень по сотню раз на дню».

Я осторожно втиснулся на сиденье, но пастилка уже успела оставить жирное пятно на штанах. «Черт», — выругался я и прикончил конфету в два приема. Рафа не видел. На каждой остановке Рафа соскакивал с подножки и помогал людям занести вещи. Когда проход заполнялся, Рафа опускал откидное сиденье для стоящего рядом. Кондуктор, худой мальчишка с афропрической, пытался следить за Рафой, водитель же был занят радио. Двое пассажиров заплатили Рафе, и Рафа передал деньги кондуктору, который как раз отсчитывал кому-то сдачу.

- Ты аккуратней с такими пятнами, — сказал сидящий рядом мужчина в чистой фетровой шляпе. На руках у него проступали жилы.

— Эти штуки такие липкие, — ответил я.

— Давай помогу. — Он поплевал на пальцы и начал тереть пятно, но потом ущипнул меня через трусы за кончик моего pinga. При этом он улыбался. Видны были его большие зубы. Я оттолкнул его. Мужчина глянул, не видит ли кто.

— Pato, — сказал я ему.

Мужчина по-прежнему улыбался.

— Ты самый последний гребаный pato, — сказал я. Мужчина незаметно и сильно сдавил мне руку выше локтя. Вот так же делали, чтобы я обернулся, мои пацаны в церкви. Я захныкал.

— Следи за языком, — сказал мужчина.

Я встал и подошел к дверям. Рафа постучал по крыше, и водитель стал тормозить.

— Вы двое не заплатили, — сказал кондуктор.

— Нет, заплатили, — сказал Рафа, выталкивая меня на пыльную дорогу, — я дал тебе деньги за этих двух пассажиров и за нас тоже. — Он говорил усталым голосом, словно попадал в такие споры все время.

— Ничего вы не давали.

— Пошел ты — не давали. Давали. Пересчитай и увидишь.

— Даже не думай, — кондуктор положил руку на плечо Рафы, но Рафа отмахнулся и закричал водителю:

— Научи мальчишку считать.

С дороги мы сошли на банановую плантацию. Кондуктор кричал нам вслед, а мы стояли на плантации, пока водитель не сказал мальчишке: да плюнь на них.

Рафа скинул рубашку и начал ею обмахиваться. И вот тут я расплакался. Рафа какое-то время смотрел на меня.

— Плакса.

— Прости.

— Да что с тобой? Мы ж ничего плохого не сделали.

— Сейчас пройдет, — я вытер ладонью нос.

Рафа осмотрел местность.

— Если ты не успокоишься, я тебя здесь оставлю.

Рафа пошел к хижине, поржавевшей на солнце.

Я смотрел, как он уходит. Из хижины были слышны звонкие, как металл, голоса. У меня под ногами армия муравьев возилась на куче куриных костей, неутомимо растаскивая остатки. Я бы ушел домой, как обычно и делал, когда Рафа начинал выделываться, но сейчас мы были далеко от дома.

Я догнал Рафу уже за хижиной. Мы прошли около мили. Я чувствовал холод и пустоту в голове.

— Успокоился? — спросил Рафа.

— Да.

— Ты что, всю жизнь будешь таким плаксой?

Я бы не поднял головы, даже если бы сам Господь Бог явился в небесах и помочился оттуда на нас.

Рафа сплюнул:

— Ты должен быть крепче. Все время плачешь. Ты думаешь, наш папка плачет? Думаешь, шесть лет он только этим и занимался? — Рафа отвернулся от меня. Он шел в самой траве, стебли хрустели у него под ногами.

Школьник в сине-желтой форме указал нам дорогу. Рафа остановил молодую женщину с ребенком, который заходился в кашле, как шахтер. «Чуть дальше», — подсказала она и, когда Рафа улыбнулся ей, отвела взгляд в сторону. Мы прошли дальше, чем надо. Фермер с мачете в руках показал нам кратчайший путь назад. Рафа остановился, увидев Израиля посреди поля. Тот запускал воздушного змея. Темная фигурка змея, парившая высоко в небе, казалась, несмотря на нить, совсем отдельной от Израиля.

— Пришли, — сказал Рафа.

Я растерялся.

— Ну и что теперь?

— Держись поблизости, — ответил Рафа, — и будь готов удирать.

Рафа отдал мне нож и стал спускаться в поле.

4.

Прошлым летом я попал в Израиля камнем. По тому, как камень отскочил от его спины, я понял, что угодил ему в лопатку.

— Попал! Ты попал в него! — закричали пацаны.

Мы гнались за Израилем. От боли он выгнулся, и один из мальчишек почти поймал его, но он удержал равновесие и оторвался от нас. «Он быстрее, чем мангуст», — сказал кто-то. По правде говоря, мангуст и в подметки не годился Израилю. Мы посмеялись и снова стали играть в бейсбол.

Мы забывали об Израиле, пока он вновь не появлялся в городе, и тогда мы бросали игры и гнались за ним:

— Покажи лицо. Хоть раз дай нам на него посмотреть.

5.