Читаем Изменить мир (СИ) онлайн бесплатно

========== А. ==========

А звезды в небе сияли яркие-яркие, и само небо было умопомрачающе синим. А под ногами горели фонари, летели по трассе автомобили и шла быстрая рекордная жизнь.

Постоянные спешки, постоянные разъезды по работе. Добинск, Пятикаракорск, сотня других незнакомых доселе городов теперь ассоциируется с тремя буквами — новым местом его работы. ФЭС. Федеральная экспертная служба. И Рогозина с нею во главе.

Когда его понизили с полковника до майора, ему казалось, что весь мир вокруг него рухнул. Все, что он создавал по кирпичику — рабочие командировки за границу, беготня под пулями в Чечне, спасение пропавших детей, решение важнейших государственных вопросов — все, что он считал важным для себя, разрушилось и сожглось в прах. Оставило после себя лишь горстку пепла. Пепла сожаления о прошедшей в боях жизни.

А об этом ли он мечтал? Сейчас уже и самому ему сложно ответить на этот вопрос. Вспоминая себя совсем юного, четко приходит понимание: служить Родине хотелось всегда. Иного мнения тогда и не было. Он просто знал, что нужен своей стране, и сделает все для хорошей жизни, для того, чтобы сделать мир лучше. Возможно, честолюбивые мысли, но во время молодости и в самом деле казалось, что он может изменить мир.

А на деле разрушилось все. Разрушен был СССР в самые светлые годы молодости, и… И уже тогда что-то пошло не так. Наперекосяк.

И мир изменил его.

За годом год, за сотнями километров, за боями и перестрелками он как-то потерял счет времени и сам не заметил, как уже стало все поздно.

После того рокового случая, когда он избил педофила и за это с него сняли погоны, он впервые оглянулся, осмотрелся вокруг себя и понял: у него нет ничего, о чем мечтал.

Он не изменил мир. Ни капли.

Да, он много переловил всяких преступников, но мир от этого чище не стал. Наоборот, кажется, что стал еще больше кишить моральной нечистью. Бродя по улицам, он замечал за собой, что чуть ли не каждого второго видит преступником.

Сумасшествие это или нет? Сложно сказать, а он считает это чутьем.

Не то все. Совершенно не то, чего он хотел от жизни.

Мечтал о семье, как минимум четырех детях. Пацанов мечтал учить стрелять, маршировать, а вместе с тем гонять вместе с ними на автомобильных аттракционах. А девчонок воспитал бы настоящими принцессами, которым непременно каждый день покупал бы множество конфет. А они бы, конечно, поделились бы со своими братьями.

Только ничего из этого не получилось.

Есть дочь. Есть.

Неофициальная.

С той бизнес-леди он был около полугода, а потом она вдруг резко перестала отвечать на звонки. Сбежала непонятно куда, а потом и вовсе закатила знатный скандал по поводу того, что он ей совсем не уделяет внимания. Как минимум было глупо придумывать такую отговорку.

И лишь через два года он узнал, что у него есть прекрасная дочурка.

Которую ему никогда не дадут подержать на руках, не дадут поинтересоваться ее успехами, сводить на аттракционы и купить вкусный пломбир.

Дочка. Дочка. С такими же, как у него, темно-карими глазами. С такой же доброй улыбкой, которую он давно научился зачем-то скрывать. Может, профессия наложила на него такой отпечаток.

А улыбка дочки явно бы снова и его улыбку открыла.

Но этому не суждено сбыться. Ему запрещено даже приближаться к ней. Хотя он то и дело выслеживает их с матерью возле детского садика, возле бизнес-центра… Много где. Но чуть ли не все время, свободное от разъездов ФЭС, он проводит в слежке за собственной дочерью, стремясь хоть мгновением остаться в ее жизни.

А ФЭС… Он вспомнил, как перевели его в ФЭС по просьбе Галины Николаевны Рогозиной. Все недоумевал: с чего бы его, разжалованного полковника, решили перевести в известную структуру? Потом в голову полезли коварные мысли: работать под руководством… бабы, да еще и быть обычным опером. Хорошее унижение подготовили для него!

Лишь потом, спустя много лет работы он понял, что на самом деле это было его спасением. Постоянная нагрузка, общение с людьми — все это отвлекало его от проблем и ненужных мыслей. Рогозина явно знала, что делала: будучи наслышана о качествах Романа Аристова, решила спасать его по-своему и привела в свою команду. И как ни странно, он со своим в чем-то скверном характером в него влился.

И думал постоянно: почему же Галина Николаевна, женщина-кремень, о которой он был наслышан, вдруг решила спасти его? Пусть и работой. Размышляя об этом, все никак не мог найти оправдания.

Нашел случайно, когда узнал, что и Тихонова-то она вытащила из тюрьмы, и Таню Белую пригласила, несмотря на то, что та была уволена «за профнепригодность». Якобы. На самом деле Рогозина прекрасно знала, кого зовет к себе на работу. Понимала, что иногда закон несправедлив даже к тем, кто его… и осуществляет. И за это он ей очень благодарен.

***

В дверь раздался звонок. Аристов отвлекся от своих мыслей, глубоко вздохнув, отошел от окна и медленно пошел открывать дверь.

Щелчок замка — и перед ним уже стоит его начальство, Галина Николаевна Рогозина. В своем неизменном строгом костюме и так ею любимой красной блузке. А в правой руке ее был небольшой пакет из винного магазина неподалеку.

— Опять? — спросила она без улыбки.

И не нужно было ей уточнять, о чем он думал совсем недавно. Она сама все прекрасно знала.

— Опять, — успокоенно протянул Роман и пропустил в квартиру Рогозину.

Одно стало ясно четко: сегодня он явно будет не один. Не останется наедине с грызущим душу чувством одиночества и мыслью о том, что он не изменил мир.

Но кто знает, может, все еще впереди.

Комментарий к А.

Как вам начало фанфика, дорогие друзья?

========== Р. ==========

Аристов сидел и молча наблюдал за тем, как Галина Николаевна достает из небольшого пакета бутылку довольно дорогого вина, за тем, как она ищет в бесконечных полках бокалы и не находит.

После расставания с той бизнес-леди он разбил их. Два бокала, с гравировкой на румынском языке, которые Роман купил себе во время одной из командировок в стране вампиров. Примечательно, что именно после той самой командировки он и познакомился с ней, подарившей ему дочь и запретившей ему знать об этом.

Время от времени Аристову казалось, что эти два бокала преследовали его те несколько месяцев их встреч. В первый совместный вечер в этой небольшой квартирке-студии на шестнадцатом этаже они их соединили, и в вечер самого жуткого скандала они были рядом: стояли на столе с остатками недопитого дорогого вина. И несмотря на то, что бокалы хоть и были у него несколько месяцев, он так и не стал узнавать, что значила надпись «Dragostea nu bate la cioburi»*. Хотя время от времени казалось, что стоило бы узнать, да только слова эти спустя пять лет он уже забыл.

Так и не найдя бокалы, Рогозина вытащила из кухонного шкафчика две кружки и, громко стукнув ими, поставила на стол перед майором. Следом на столе оказалась и бутылка. Роман обратил внимание: очень не копеечное, в духе начальства. Тот отвлекся от своих мыслей и растерянно взглянул на начальницу.

— Пить в старых кружках «Rosso del Bepi»* стоимостью чуть ли не в двадцать тысяч рублей — это как-то… — чуть хриплым голосом начал Аристов, но полковник резко отрезала:

— Зато запомнится. И в этом есть своя прелесть.

Роман отсутствующим взглядом следил за ее действиями. Женщина достала из небольшого ящичка штопор и, взяв бутылку, собралась было ее открывать. Но майор первым схватил штопор и молча забрал вино из рук Рогозиной.

Несколько секунд — и вот, бутылка открыта. Галина Николаевна, не проронив ни слова, налила напиток в кружки. Темно-красная жидкость. «Словно кровь свою собираюсь пить… — проговорил в своих мыслях Аристов. — Как жизнь эту кровь из меня пила все время».

— Красное вино… Кровь. Как в Чечне, — проговорила Рогозина, глядя на вино в кружке. — Никак из головы не лезет. Опять… Знаешь… Сегодня годовщина.

— Сколько? — глубоко вздохнув, спросил майор.

Он понял, что она пришла к нему не просто так. Друг для друга они — спасатели. Спасатели собственных душ. Перед их глазами развернулся целый мир, а они все еще продолжают видеть кровь на дороге и разорванное пушечное мясо, которое некоторое время назад было людьми. Теми, кто хотел жить, растить детей, видеть улыбку близких и радоваться солнечному дню.

Они выжили. Пушечным мясом не стали. А толку? Все равно нет того, о чем мечтали погибшие солдаты, о чем до войны и мечтали они, живые. А живые ли они сейчас? Насчет себя Роман явно был не уверен. Он себя давно убил, еще, наверное, в начале той самой войны, когда был убит его сослуживец. На его глазах. Это мгновение, когда друг успел оттолкнуть каким-то чудом, приходит каждый день к нему в воспоминаниях, является во снах, а погибший друг мерещится чуть ли не в каждом прохожем. Он постепенно даже привык к этому, и был этому рад: значит, все-таки есть душа человеческая, и Тот свет есть, и друг его Там не забывает, приходит в этот мир, немного погостить и напомнить о себе. А может, напомнить о том, что не стоит так проживать жизнь? Не зря же Аристов жить остался, и не просто так друг его оттолкнул и спас ценой своей жизни? Может, об этом друг хочет сказать, потому и является в каждом встречном?..

— Я не хочу вспоминать, сколько времени прошло с того… — тихо проговорила Галина Николаевна. — Какой смысл? Все равно для меня этот день был словно несколько часов назад.

— Говорят, что все забывается. Правда, эти глупые люди не были на войне.

— И у них не было войны в сердце.

«Не было войны в сердце». Поразительно правильные слова. Вот только они сами пустили в себя эту войну и живут с ней, словно и не пытаясь вернуться к миру. Что он, что она — равно. Она погибла, она осталась на войне, с мужем. А он? Он-то когда успел?

— Все равно ты был прав, — вдруг проговорила Рогозина и отпила еще немного вина из кружки.

Странно было видеть ее такой: не строгой начальницей, не «стержнем», а простым человеком со своей болью в сердце. Она умела ловко маскироваться: Роман сам было чуть ли не окончательно поверил, что «та самая Рогозина» — кремень. Человек из дамасской стали. Да и сталь не вечна, да и она ломается, даже такая, созданная для борьбы, созданная для оружия. Ломается. В определенные часы, минуты — моменты, которые когда-то и заставили стать сталью.

— В чем? — переспрашивает Аристов, все еще крутя кружку с вином в руке, все не решаясь отчего-то выпить.

— Так и надо было. По человеческим понятиям ты все правильно сделал, — продолжала Галина Николаевна, словно не слыша. — А насчет остального… Ничего, ты станешь полковником. Я это точно знаю. И поверь, это не просто слова.

Аристов глубоко вздохнул и, на секунду прикрыв глаза, залпом выпил вино. Тот самый педофил, из-за избиения которого его и лишили полковничьих погон, поговаривают, недавно умер: так решили наказать его сокамерники, узнав, по какой статье он обретается. Вспомнив услышанное, майор печально усмехнулся: и кто из них оказался лучше? Он или те же преступники? Тут они оказались равны, и перед законом, и перед собой. Была бы его воля, он бы таких «вершителей справедливости» не сажал. И пусть его бы еще раз лишили званий, погон, посадили бы — уже не так важно. Главное — остаться честным перед самим собой. А еще тогда, несколько лет назад, его совесть была чиста. Зря пытались призвать к ответу: все равно о случившемся он не пожалел. Единственное, что тяготило его: хотел совсем уничтожить, размозжить, раскрошить педофила на куски, чтобы ничего от него не осталось, даже фрагмента на этой земле. Однако вместе него довершили дело другие. Может, не дав закончить самосуд, ему дали шанс выбраться из своего душевного плена? Может.

А он продолжает сидеть на кухне да пьет дорогое вино из старых кружек. Одно радует: не один. И верит он Рогозиной. Ей сложно не поверить. Да, хотя больше и не играют для него роли звания. Это все на самом деле ерунда.

— Давай помянем… Славу… — очень тихо, чуть ли не шепотом, произнесла полковник.

Роман молча кивнул и, взяв бутылку в руки, налил еще вина себе и гостье. Та отрешенным взглядом смотрела в вино и словно видела там снова картины из прошлого: стрельбу, пули, раненых и своего мужа. И видела отчего-то уже погибшего. Сколько лет прошло, а вспоминать жизнь до войны было невозможно. Ей казалось, что думая о той, мирной жизни, она тем самым предает память мужа. С этими мыслями, наверное, можно было рано или поздно сойти с ума.

Но вот, она тут, живая и вроде как в здравом уме. Сидит и пьет вино из кружек «с психопатом, которому не место в органах». Именно так о нем отзывался прошлый начальник. Только вот он совсем не желал разбираться в том, почему и из-за чего он поступал якобы неподобающе. Его начальник не был на войне: поговаривают, сам прострелил себе ногу чуть ли не в первые сутки, когда их отправили в Чечню, вместе со многими другими солдатами. А Аристов воевал, да еще как. Ни одна пуля, ничто его не брало. Зато обычная жизнь чуть ли не уничтожила. А точнее: одна лишь та женщина, что подарила и отняла у него ребенка. Фактически, для самой Рогозиной это и было так.

Но она знала точно, что может сделать. Не совсем законно, не совсем правильно, но… Кто установил закон, кто установил принципы, где не всегда есть понятия истинной морали, истинного человеческого поведения? Уже сейчас не понять, да и не хочется этого делать. Все просто живут по закону, потому что так надо. И она тоже так живет. Для нее одно слово — закон, и все ее подчиненные знают об этом. Оттого и не всегда высказывают свое мнение о том, кого следовало бы посадить, а кого — нет. Но никто не знает о том, что иногда полковник вершит закон по своим каким-то внутренним ощущениям. Не чувствует себя при этом вершителем судеб, нет. Она просто считает, что… на самом деле не все так правильно, как должно быть. И делает все по-своему. Зная, что ее бы непременно осудили, если бы узнали. Но она будет обо всем молчать. Как и промолчат те, для кого она это делает.

Не чокаясь, они выпили еще по кружке вина. Роман собрался было налить еще немного, но Галина Николаевна его остановила:

— Хватит. У тебя завтра будет ответственное задание.

— Какое? — удивленно спросил Аристов, ставя бутылку обратно.

— Встреча у тебя завтра, — немного запнувшись, проговорила Рогозина. Она не хотела до конца раскрывать всей придуманной ею цепочки, но все же… Пусть подготовится. Импровизация может сыграть с ним злую шутку.

— С кем встреча? По какому делу? — глубоко вздохнув, задал вопросы майор. Ему так не хотелось омрачать работой эту странную, но такую манящую тишиной встречу. Хотя при этом в глубине души все-таки было ощущение того, что говорит Галина Николаевна вовсе не о работе.

— Завтра будешь во всем слушаться Антонову, — отметила полковник, беря бутылку с вином и наливая себе еще чуть-чуть.