Читаем Измена. Жена офицера онлайн бесплатно

— Девушка, я же вам уже сказал, нельзя, — отбривает меня солдатик на входе. — Без допуска — ну никак.

— Да вы поймите, я же не просто девушка, я жена! — умоляюще льну к забору, будто так смогу протиснуться сквозь решётку. — Он ранен. Мне просто нужно узнать, как он!

Паренек смотрит на меня с усталой, почти извиняющейся строгостью. Он примерно мой ровесник. Щёки обветрены, рука привычно лежит на автомате, как будто это не оружие, а часть его тела.

— Правила для всех одинаковые, — говорит он чуть мягче. — Даже если вы жена. Особенно если вы жена. Вас и быть-то тут не должно. Уезжайте по-хорошему. Пока никто не увидел вас.

— Ну как же я могу вот так уехать? — едва не реву я. — Я ведь такой путь сюда проделала и он совсем близко теперь. А я уеду? Дайте хоть узнать что с ним и я тут же убегу!

— Не положено! — отрезает он упрямо. — У нас тут поток. Раненых много. Списки закрытые. Если нет подтверждённого допуска, извините, барышня.

Я отшатываюсь от калитки, судорожно вдыхая. Руки дрожат, лицо горит.

Меня действительно не пустят к нему?

Я проделала весь путь на попутках, две пересадки, день в дороге — и теперь нас разделяет всего-то какой-то забор?

И я как назло никак с ним связаться не могу. Почти месяц он на связь не выходил, и вот наконец три дня назад звонок от его командира. Назвал мне номер госпиталя и велел теперь им трубки обрывать, лишь бы от него отстала.

Я и обрывала, просила мужа позвать. А они как этот вот — не положено. Как же бесят!

Одному командиру у них все положено. Тот хоть трубку не бросал ни разу.

Кстати…

Я выхватываю из кармана телефон и быстро нахожу нужный номер.

Хасанов. Тот самый командир, которому я в ожидании мужа оборвала телефон.

Пальцы дрожат, я наконец слышу гудки, а затем:

— Ну что опять? — в трубке звучит уставший баритон, успевший мне надоесть, пока я искала мужа.

— Здрасте, Рустам Дамирович. Я извиняюсь. Это жена капитана Зорина вас беспокоит.

— Я понял, — выдыхает кажется раздраженно. — Что еще случилось?

— Я... это… я тут приехала. У госпиталя стою, но меня не пускают.

Пауза кажется просто бесконечной. Я уже хочу было переспросить слышит ли он меня, но наконец:

— В смысле — у госпиталя? — голос ровный, но в нем появляются пугающие нотки.

— Ну... я приехала, — выдыхаю едва слышно, чувствуя, что у меня от его изменившейся интонации ноги почему-то подкашиваются. — Вы же… вы сами сказали, что он ранен и здесь. А он не отвечает. Ни на звонки, ни на сообщения. Я решила — ну, просто приехать. Узнать.

— Как приехать?

— Меня подвезли. Эм… Попутка.

Пауза.

— Кто посмел? Фамилия!

Пу-пу-пу. Кажись зря я ему вот так во всем сама призналась. А-то ведь еще покажет кому из-за меня?

— Д-да я же не спрашивала, — отмахиваюсь я. В конце концов он же меня пытать не будет, чтобы выяснить имя добродетеля, который меня сюда доставил. — Просто... пустите меня к мужу, а? Я умоляю вас. Мне нужно знать, что с ним. Я больше не могу так.

В трубке слышен грозный выдох, больше похожий на рык.

— Ну, Рустам Дамирович, я вас очень прошу, — уже начинаю всхлипывать, понимая, что не могу уехать, ну повидав мужа.

— Отставить слезы! — командует твердо. — Наслушался уже, — фыркает. — Всю душу мне уже вымотала! Ожидайте.

Он сбрасывает. А я отнимаю телефон от уха и непонимающе вглядываюсь вдаль за забор.

Значит пустят меня к мужу? Или его самого ко мне приведут? Это было бы лучшим вариантом, ведь это будет значить, что он и правда в порядке, раз на своих двоих выйдет ко мне. Но лишь бы увидеть его! Убедиться, что он в порядке!

Господи, пожалуйста.

И наконец я слышу шаги.

Твёрдые. Уверенные.

Отыскиваю взглядом кому они принадлежат. Незнакомый мне мужчина приближается к забору. Высокий. Хмурый. Военный до кончиков пальцев. Перемотанное плечо, перевязь через грудь.

Солдатик без лишних слов открывает перед ним калитку, выпуская мужчину ко мне.

Он останавливается в шаге. И смотрит так строго-оценивающе сверху вниз. Как на нашкодившего ребенка, которого выпороть мало. И дышит так зло, что мне становится не по себе.

— Совсем больная? — вдруг цедит.

И я узнаю этот голос.

Командир мужа. Так он тоже здесь?

А, ну точно. Плечо же перемотано. Видимо тоже ранен.

Я киваю в ответ на вопрос. У меня уже нет сил играть в достойную. Нет сил объяснять. Слёзы застят глаза:

— Мне нужно увидеть его, — всхлипываю. — Я не могу уехать…

Он смотрит долго.

Глаза у него светлые, колючие как лед.

Щёлкает языком, будто сдерживает раздражение, потом кивает — резко, по-военному:

— За мной.

Разворачивается и идёт обратно в калитку. А я — за ним. Без вопросов. Без воздуха в лёгких. Будто на допрос. Ведь совсем не знаю, что пеня теперь ждет. А вдруг Виталика из-за меня накажут? Как-то я об этом сразу не подумала. Вот дура.

Однако назад дороги нет.

Мы уже входим в здание госпиталя.

Командир идёт быстро, шаг у него чёткий, ровный, даже с перемотанным плечом. Не сутулится, не прихрамывает, будто ранение — пустяк.

— В-вы только Виталика не наказывайте, — шепчу, пытаясь нагнать мужчину. — Он же не знал, что я приеду. Это я сама. Только я виновата.

— Как адрес нашла?

— Ну так вы же номер госпиталя мне дали. Вот я у них и спросила.

— И они так просто ответили? — с сомнением спрашивает он.

— Не просто, — признаюсь, пожимая плечами. — Но вы же знаете, я могу быть… эм… настойчивой.

— Назойливой, — фыркает и мне кажется он ухмыляется, но увидеть не могу, потому что отстаю от него на полшага: — Повезло Зорину с женой, конечно. С такой и умирать не захочется — из-под земли достанет.

— Кому умирать? — пугаюсь я.

— Никому, — отмахивается. — Так, к слову просто. А номер госпиталя я не для этого давал, — бросает он негромко, не оборачиваясь. Голос хлёсткий, без интонаций. — Достаточно было позвонить и узнать о его состоянии. Но никак не тащиться сюда.

Я снова нагоняю его и шепчу:

— Простите… я просто… он же просто сам на связь не выходит. Видимо телефон потерял. И в госпитале его к телефону отказываются звать. Вот я и…

— Всей комендатуре телефоны оборвала, — рокочет сквозь зубы. — Из-за своего мужика, блин.

Сжимаюсь. Глазам горячо, и сердце, как будто прыгает через ступеньки.

— Из-звините. Я не хотела мешать. Просто всполошилась…

— Не хотела — не ехала бы! — он оборачивается на секунду, глаза сверкают. — Знал бы, что притащишься — ни за что бы не сказал где он. Пожалел дуру. Я бы и сам не знал где он, если бы не загремел сюда вместе с твоим придурком, пока вытаскивали его.

Так он тут из-за Виталика. Он его спасал.

Поджимаю губы, чтобы не расплакаться от благодарности.

Я виновата. Действительно виновата. Он ведь ранен. А тут со мной возиться приходится.

— Простите… — шепчу искренне. — Спасибо вам. З-за… Виталика.

Он морщится так, будто я ему в душу грязью плеснула. Конечно, лучше бы проблем ему не доставляла. Но разве я могла не приехать к мужу.

— При себе оставь благодарности, — отрезает тихо. — На мужа посмотришь — и пулей обратно. И чтобы я тебя больше здесь близко не видел. Поняла?

Я киваю.

Он снова идёт вперёд, чеканя шаги по коридору. Кто-то из младшего персонала здоровается с ним шёпотом, кто-то просто сдержанно кивает — видно, уважают.

— Еще раз подобное повторится — я твоему благоверному такую взбучку устрою, чтобы жену воспитывал как следует, — цедит он тихо.

— Я же не ребенок, чтобы меня вос… — прикусываю язык, стоит ему бросить на меня строгий взгляд. Ой. Забылась. Характер свой поганый сейчас бы засунуть куда подальше, вместе с языком. — То есть… Больше не повторится, честно… — бормочу виновато. — Я просто испугалась. Больше так не будет. Никогда.

Командир останавливается перед дверью, на которой криво приклеен лист с фамилией:

— Здесь твой благоверный. Живее всех живых, — с этими словами он толкает дверь.

Она открывается резко, с характерным хлопком — и будто весь воздух вылетает из коридора.

Я замираю на пороге. И будто не сразу понимаю, что я вижу.

А потом понимаю.

И в голове поднимается какой-то гул, будто меня контузило.

Он.

Мой Виталик.

Живой. Целый. Голый.

Лежит на больничной койке, а на нём верхом медсестра скачет.

А он держит её за бёдра. И даже не замечает, что дверь открылась.

В моей голове будто что-то трескается. Кажется это моя картина мира крошится на осколки. Всё внутри обрывается. Я даже звука издать не могу, будто онемела от боли…

Зато командир может:

— Зорин, ты вообще оху…

Стою на пороге, хватаясь за дверную раму, потому что ноги вдруг становятся чужими, ватными.

Картинка перед глазами размывается, пульс грохочет в висках, будто там кто-то методично и жестоко бьёт молотом. Внутри всё обрывается, проваливается куда-то глубоко вниз — и там, на самом дне, начинает жечь ледяной огонь унижения и боли.

— Зорин, ты вообще охуел?! — от жесткого голоса командира все присутствующие вздрагивают.

Кроме меня.

Меня теперь не напугать грубостью, ведь худшее, что могло — уже произошло. Я просто остолбенела от шока, поэтому даже дрожать не могу. Просто стою как каменное изваяние и даже сбежать не в силах.

Командир резко шагает вперёд, закрывая своим широким плечом то, что я больше не могу видеть.

Даже вздохнуть нормально не могу. Мне словно ударили под дых.

Сердце бьётся быстро-быстро, захлёбываясь в собственной крови.

Почему-то становится стыдно.

Невыносимо, до слёз, до судорог.

Стыдно за эту идиотскую надежду, с которой я мчалась сюда. За жалкие слёзы у забора. За командира, перед которым унижалась из-за своего мужа. И за то, что так отчаянно, так слепо верила, будто он будет счастлив увидеть меня. Будто ему нужна именно я.

Холодной струёй внутри пробивается мысль: как давно? Сколько ещё раз, пока я молилась ночами, чтобы он вернулся живым? Пока я глотала снотворное, потому что сна уже не было. Пока убеждала себя, что его молчание — лишь из-за плохой связи, или телефон потерял, да что угодно, лишь бы живой.

Мои мысли прерывает до боли знакомый голос предателя:

— Товарищ полковник, это недоразумение. Я сейчас все объясню… — принимается оправдываться он, и с каждым лживым словом некогда любимый голос тонет в том гуле, что нарастает в моей голове.

— Мне твоя болтовня нахуй не сдалась, Зорин. Объяснишь все в письменной форме, — голос Хасанова рокочет по палате будто раскаты грома. Но до меня уже доносится приглушённо, словно через толстый слой воды. Однако я отчетливо различаю нотки презрения и ярости, так созвучные с моими собственными.

Только сильнее прочего я сейчас испытываю боль где-то в солнечном сплетении. Как будто у меня желудок встал. Ноет, зараза, так, что я даже пошевелиться не могу.

А Хасанов продолжает:

— И вы мадам, будьте готовы отчитаться о своей «работе» командиру госпиталя, — кажется обращается к шлюхе моего мужа.

— Рустам Дамирович, может по-тихому все решим? — лебезит Виталик. — Без лишней волокиты, бумажек всяких, а? Ну вы же сами знаете, как сложно тут без бабы, неужели не грешили ни разу? — судя по тому, что несет мой муж, он меня даже не заметил за широкой спиной командира.

Хасанов чуть поворачивает голову ко мне, бросая быстрый, почти злой взгляд через плечо. В глазах его — раздражение, смешанное с каким-то странным, жестоким сочувствием, будто он увидел перед собой не униженную женщину, а беспомощного ребёнка, который только что узнал, что мира больше нет.

Я прижимаю ладонь ко рту, едва удерживая тошноту. Не могу смотреть ни на кого — ни на мужа, ни на эту девицу, торопливо собирающую одежду с пола.

Я уже даже не ревную. В груди только глухая, горячая, кровавая пустота, которая медленно расползается по телу, убивая остатки чувств.

И уже даже не злюсь. Слишком больно, чтобы злиться. Слишком страшно понимать, что всё это было зря. Что годы моей жизни, мои надежды, любовь, планы — ничего не значат.

— Ты на меня не примиряйся, Зорин, — полковник теперь говорит куда тише, будто соболезнуя моей утрате. Ведь прямо сейчас во мне умирает любовь. — Если бы меня такая жена дома ждала, я бы ни одну шкуру к себе не подпустил. А ты размениваешься…

— Товарищ полковник, признаю, оступился, — продолжает нудить урод, — ну с кем не бывает? Простите на первый раз, а? Обещаю, больше не повторится.

— Мне твои извинения не нужны, капитан, — отрезает командир, даже не повышая голос. Его слова звучат тише, но от этого только страшнее.

Он делает шаг в сторону, и я невольно отступаю — он отшатывается чуть вбок, открывая мне снова эту... картину.

Эту мерзкую, пошлую, будто нарочно срежиссированную сцену. Теперь уже без грязной драматургии, просто как есть: муж, почти одетый, лихорадочно заправляющий футболку в штаны. И теперь он кажется более жалким, чем пока был голый.

— А вот ей — наверно нужны, — сухо бросает командир, глядя не на Виталика, а прямо на меня. И этим взглядом будто бьёт током, возвращая меня в сознание.

Я выпрямляюсь. Не потому что стало легче. Просто потому что иначе рухну. А это — не вариант. Я не дам Виталику увидеть, как я сыплюсь. Не ему.

Урод оборачивается. Медленно. Глаза его округляются, будто он только сейчас меня увидел. Только сейчас осознал, кто стоит на пороге.

— Настя?! А ты тут... зачем?.. — голос у него хриплый, даже не виноватый — скорее растерянный. И это самое обидное.

Он даже не раскаивается. Скорее просто удивлен. И кажется, будто его куда сильнее заботит то, что скажет начальник. А моя реакция безразлична…

Я смотрю на него, как на чужого. Словно вижу впервые. И да, я впервые вижу его таким. Таким омерзительно настоящим.

— Судя по всему — затем, чтобы на развод подать, — цежу я, изо всех сил сдерживая слезы.

Разворачиваюсь и спешу сбежать подальше, пока никто не увидел, как мне больно.

Просто иду прочь. Из палаты. Из этих стен. Из жизни моего мужа.

Коридор кажется бесконечным. Белые стены, серый линолеум и лица людей, которые почти не замечают меня, проносятся мимо.

Я быстро иду вперед, почти бегу, сосредоточенно смотря только перед собой, чтобы никто не видел моих глаз. Сердце колотится где-то в горле, сбивая дыхание. Я продолжаю идти, сжимая кулаки в карманах так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. Однако эта боль — ничто, по сравнению с тем, что со мной сотворил «любимый».

Щёки горят, глаза щиплет от подступающих слёз, но я не позволяю им пролиться.

Я не должна сейчас расклеиваться. Не здесь, не среди незнакомых людей, которые просто живут своей жизнью и не должны видеть моё унижение. Почему-то именно унижение я ощущаю сейчас сильнее прочего. Оно душит меня изнутри, заполняет каждую клеточку, вытесняя всё остальное.

Я была так уверена в нем, в нас. Думала, что «мы» — навсегда.

Верила ему безоговорочно. Даже мысли никогда не возникало, что он способен предать. Ждала. Молилась. Придумывала десятки оправданий, почему он на связь не выходит.

Но сейчас каждое оправдание кажется таким глупым, наивным и бесполезным.

Перед глазами снова возникает мерзкая сцена в палате. Я пытаюсь её прогнать, но картинка намертво застряла в голове.

Будто пытаясь сбежать от нее лишь ускоряю шаг.

Наконец тяжёлая дверь госпиталя. Толкаю её плечом и вываливаюсь на улицу.