Читаем Избранные вещи онлайн бесплатно

     * * *

Имея желания плотские,

Он сдерживал чувства свои.

Ещё не любил он Бродского,

Стесняясь своей нелюбви.

Любил он еду домашнюю,

Не принимая фаст-фуд,

Но эту любовь к настоящему

Скрывал от злых пересуд.

Стеснялся выразить мнение

И что-либо осуждать.

И в обществе потребления

Стеснялся не потреблять.

Мейнстримы интеллигенции

Давили его естество.

Нелепые тренды, тенденции

Рождались не для него.

Стеснялся он даже стеснения,

Себе говорил: не глупи,

Не сдерживай чувства и мнения,

Но Бродского возлюби.

     * * *

     …И в нашем радостном Эдеме,

Дарящем светлые мечты,

Исчезнет всё – развеет время

Здесь все, какие есть, следы.

Поползновения людские,

Как в пыль истлевшее тряпьё,

Рассеются… Эх, энтропия –

Она такая, мать её…

     * * *

Ещё Бернару Шартрскому в веке так двенадцатом

Удалось подметить, что все мы в данный час

Похожи на карликов, севших на гигантские

Плечи исполинов, живших прежде нас.

Видят великаны ведь дальше, чем мы, карлики,

Но когда пристроишься на плечах у них,

Сразу получается, наших глаз хрусталики

Могут видеть далее всех великих сих.

     * * *

Не всем Петраркам суждено

Воспеть в стихах свою Лауру.

И вечерами пить вино,

О деве грезя белокурой.

Продав последнее добро,

Купить чернил большую флягу,

Ломать гусиное перо

И рвать в порыве чувств бумагу.

Чтя из прелестниц городских

Свою красавицу особо,

Вкраплять в высокопарный стих

Эпитеты высокой пробы,

Описывать точёный стан

Своей красотки слогом жарким.

…Но и не всем Лаурам дан

Их прославляющий Петрарка.

Алфавитный бред. Абецедарий

«А было всё гадким, древесно-еловым.

Ёж ждал зиму истово. Йогурт кислил.

Ломались мечты. Нарушались основы

Паразитических реверсных сил.

Телеметрия ужасно фонила.

Хрипела цветисто чужая шиншилла.

Щипал экивоками Юнг яйцевидный…» –

Мой мозг воспалённый нёс бред алфавитный.

     * * *

                                  Так жить нельзя! В разумности притворной,

                                  С тоской в душе и холодом в крови,

                                  Без юности, без веры животворной,

                                  Без жгучих мук и счастия любви,

                                  Без тихих слез и громкого веселья…

                                         А. А. Голенищев-Кутузов

Так жить нельзя! О том всё время думать,

Как жить нельзя, а как, возможно, льзя.

Не пить вина с кумой и водки с кумом,

Искать повсюду смыслы бытия.

А их нам не найти без пития…

Так жить нельзя! За мудростью гоняться,

На сто ходов просчитывать шаги.

Любовью лишь как мукой наслаждаться

И млеть от безответности тоски,

Не видя счастья благостной руки.

Так жить нельзя! Без слёз и без веселья,

Но правильно – дни жизни проводить.

Не мчаться в танце с грацией газельей,

А грациозно свой баланс сводить,

И звон монетный больше дев любить.

Так жить нельзя! А как быть льзя, не знаю.

Но думаю, что подводить баланс

Возможно, даже водку потребляя

И дамам напеваючи романс,

Пиша с друзьями пульку в преферанс.

Так жить нельзя! Тоску в душе и холод

Расчётливости стоит согревать

Уразумением, что дух наш молод,

Пока душа желает танцевать…

Берусь сейчас всё это подсчитать.

     * * *

В грустных мыслях о Страшном суде

     Ощущается неуют.

Подскажите, пожалуйста, где

     Индульгенции раздают?

     * * *

Легко эстетствовать по жизни!

И в стихотворную канву

Изящные неологизмы

Вплетать, поддавшись озорству.

Труднее сочинять простое

И не кичиться, не форсить,

Что есть умения такое

С благими музами дружить.

Сейчас ненужное уменье.

А в пушкинские времена

Имел бы славу и почтенье,

Пусть не доходы – ордена.

Блистал бы на любовном фронте:

Даря поэмки и стишки,

Писал бы барышням экспромты

В надушенные дневники.

Не утруждаясь политесом

Дуэльных кодексов, силком

На баттл вызвал бы Дантеса

Пинать задиристым стихом.

К чему рапиры-пистолеты,

Когда гусиное перо

С моим талантом ткать сонеты

Сумело б отстоять добро.

Сумело б выстроить эстетный

Воздушных замков яркий мир!

(И провести междупланетный,

Масштабный шахматный турнир?)

Легко эстетствовать по жизни,

Витийствовать и рассуждать.

Пока твою не справят тризну,

Изволь почаще рифмовать.

     * * *

Цицерон говорил: «Ганнибал у ворот!»,

Но его абсолютно не слушал народ,

И пока гром не грянул, и враг не пришёл,

Говорили, что тот Цицерон – балабол.

Всем известно, что рядом, под боком,

Не дано проявляться пророкам.

     * * *

Чудище обло, озорно, огромно,

          Стозевно и лаяй

Смотрит вослед – не беззлобно и томно, –

          Почти не мигая.

Мозгом спинным ощущать этот взгляд ты

          Ещё будешь долго.

С чудищем облым общаться вприглядку –

          Стараться без толка.

     * * *

Престранный мир, где каждый человек

Готов скрутиться в жгут противоречий

И стать для Чеховых, Толстых, Лопе де Вег

Прообразом их злободневных скетчей;

Готов и на словах, и на мечах

Он выйти победителем из спора.

А мальчики кровавые в глазах

Проявятся… Но вряд ли очень скоро.

О прогрессе и улитках

На обращение Иссы к улитке тихо ползти вверх по склону Фудзиямы, до самых высот оной

Нам врут: не только вверх улитки

Ползут по склонам Фудзиямы –

Они порой довольно прытко,

Глупя, соскальзывают в ямы;

Крадутся перпендикулярно

Бегущей на верха дороге.

Они – как будто биполярны,

Как есть же – просто брюхоноги.

Прогресс стал следствием ошибок

И проб – не глупого стремленья

Стай фудзиямовых улиток

Взбираться вверх до помраченья.

Навеянное Иссой

1.

Глубится ямка под струйкой мочи;

          Снег у ворот.

Журчанье чуть слышно в безмолвной ночи

          Песней без нот;

Снежный покров на земле неживой

          Девственно чист,

Лишь у ворот он являет собой

          Исписанный лист.

2.

Облетает листва с удручённого клёна,

     С отвращением падая в грязь.

Беззащитно стоять будет клён обнажённый

     До весны, никого не стыдясь.

И когда новый лист, закружив над землёю,

     Упадёт, не задев никого,

Мир, охваченный глупостью и суетою,

     Не заметит паденья его.

3.

Словно проснулись сверчки и пичуги,

          Луг осмелел,

Близкими стали далёкие звуки,

          День посерел.

Свежесть несёт набежавшая туча,

          Зной бороздя.

Как тяжела, и душна, и тягуча

          Жизнь без дождя.

4.

          Утром роса

Мне омоет прохладой ноги.

          Врут небеса,

Что они по природе не строги.

          Капли росы,

Охладив, испарятся, исчезнут.

          В строках Иссы

Они горьким «И всё же…» воскреснут.

На стихотворение «Последний шмель» И. А. Бунина – не смотря ни на что, с почтением

1.

Может, Бунину шмель в этот день показался

Заунывно гудящей певучей струной

Потому, что Иван Алексеевич взялся

Тосковать, как положено барину в зной.

Глазки очень устали от яркого света,

Опустели поля и разросся бурьян.

Шмель уныло нажужживал арию лета, –

Был Иван Алексеич тоской обуян.

Он всё думал о том, что мечты человечьи,

Все глубины глубин не понятны шмелям,

Этим бархатным пчёлкам с янтарным оплечьем,

Не подверженным скуке и прочим соплям.

2.

Лаванда чуть ли не всё лето

Цвела, цветёт и будет цвесть.

Шмелей с рассвета до рассвета

В её кустах чудных не счесть.

По-бунински золотоплечи,

Но неожиданно легки,

Они лавандовые свечи

Окучивают по-мужски:

Кружат и мечутся меж нежно

Благоухающих цветов

И искушают безмятежно

Руладами жужжащих слов.

И так весь день, и так всё лето –

Пока их холод не проймёт,

Шмели с рассвета до рассвета

Кружат в лаванде хоровод.

3.

Лаванда и шмели не знают

Что наступил сентябрь унылый.

Цветы цветут, шмели летают,

Золотоплечи, быстрокрылы.

В их удивительном полёте

Среди чарующих соцветий

Есть восхищающее что-то

И что пытливый мозг бередит.

Как удаётся этим пчёлам,

При их не маленьком калибре,

Массивным, толстым и тяжёлым,

Летать с изяществом колибри?

Ах, впрочем, мир прекрасен этим

Клубком загадок, белых пятен.

И лишь сентябрь за гранью лета

Вполне и ясен, и понятен.

     * * *

Мы Шрёдингера кошку

В своём эксперименте

По неопределённости

Размазали слегка:

Она жива немножко

И в этом же моменте

Она – хвала мудрёности –

Немножечко мертва.

Мы так и этак мерили

Все доли вероятности,

Расхлёбывали ложкою

Квантованный расчёт.

В простой исход не верили,

И вот в научной рьяности

Открыли шкафчик с кошкою –

Там оказался кот!

     * * *

Там,

    где по линованной бумаге

                                           пишут поперёк,

Дескать, потому,

                    что это выглядит

                                           креативно,

«Поперечным» писателям,

                                       по скудоумию,

                                                         невдомёк

Что это глупо,

                 не экологично

                                 и не продуктивно.

     * * *

Да будут ли вспоминаться-то

Когда-нибудь в пьяном загуле

Две тысячи девятнадцатого

Холодные дни июля.

Быть градусу, сколько не бейся,

Высоким по прихоти чьей-то,

А вы всё твердите про Цельсия

И какого-то там Фаренгейта.

Жара будет до исступления

При норде, норд-осте, норд-весте.

Дождёмся-таки потепления,

Но может быть, лет через двести.

     * * *

                              @morning_swellow с благодарностью

                              за данную мысль

О, хлеб и зрелища будут желанны всегда,

И эти желания – тоже из категории вечных.

Даже занимая в вечных самолётах места,

Направляясь в вечную Касабланку или ещё куда,

Жаждать народ будет хлеба и зрелищ беспечных.

Не помогут ни светлые радости, ни яркая красота.

Схема счастья известна тысячелетия и проста:

Зрелища, хлеб, рабы… и пара заводиков свечных.

     * * *

Маленький принц, утончённый, но действенно вялый:

          Тот самый – Экзюпери,

А рядом другой – по-ЕгорЛетовски разудалый

          И матерный изнутри.

Трогают оба, по-своему, но равновесно,

          Пусть разные струны души.

Оба они уникальны и интересны,

          И оба они хороши.

1. Ода скотницам

На стихотворение “Март” Б. Л. Пастернака

Нынче нет уже дюжих скотниц,

Что могли бы до пота гонять

Зиму с улиц, оврагов и звонниц;

Чахлый мартовский снег разжижать;

Бить сосулек кровельных тонны

И, светя мускулистым ню,

Разгонять ручейков бессонных

Ненавязчивую болтовню;

Поднимая игриво вилы,

Тыча зубьями оных в навоз,

Вызывать у поэтов хилых

Восхищение и психоз;

Выходить из хлевов коровьих

Царской поступью – спины размять…

Чтоб Борис Леонидович мог бы

С восхищением их созерцать.

2.

«Быть знаменитым некрасиво…» –

И так возможно рассуждать,

Когда твоих стихов тетрадь

Уже заполнила архивы.

Когда твой облик знает всяк,

И даже пёс соседский лает,

Что в этом доме проживает

Поэт известный Пастернак.

А так, конечно, некрасиво

Быть знаменитым средь других

Поэтов средненьких, простых,

Коль сам ты выделен курсивом.

3.

Декабрь. Word открыть и плакать,

Строчить стихи свои навзрыд,

Пока дней новогодних слякоть

Весной нежданною грозит.

Нанять такси да за сто гривен

Под звук шуршания колёс

Умчаться в зиму, чтобы ливень

Так не нервировал до слёз.

Где, как обугленные туши,

С деревьев тысячи грачей

Не падают с прихлюпом в лужи

И мир приятен для очей.

А здесь проталины чернеют

И талая вода бежит.

Чем мир унылей, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд.

Закончен стих и Word закрыт.

Порыв душевный мной излит.

     * * *

Если свежую музыку ветра

Кто-то когда-то

                       и где-то

                               записывал,

Анимометром ли,

                         вакуумметром,

Нотами,

          буквами

                   или числами,

То этот кто-то, навряд ли

                                        позже

Сумел разобрать бы

                           сделанные им

                                                записи –

Поскольку ветер –

                      это промысел Божий,

А значит, не читаем,

                             не понятен…

                                         не ясен.

Балладка об эпоксидной смоле

Наверно, скучно на Олимпе.

От сотворенья дней святых

Все обладательницы нимбов

И обладатели же их,

А также прочие сидельцы

У тронов нимбоносных лиц,

Плетения интриг умельцы

И либреттисты небылиц –

Все эти «чудные» созданья

Поперегрызлись столько раз,

Что скука их существованье

Зацементировала с тщаньем

Пластичных эпоксидных масс.

И броуновское движенье

Интриг, подстав и окаянств

Среди Олимпа населенья

В конце концов ушло в забвенье

Глубин аидовых пространств.

Пассионарность близорука,

И даже божие дела

Сумеет размолоть дотла…

Сильны, непобедимы скука

И эпоксидная смола.

     * * *

Какое дивное творенье –

Картина Шишкина «Дубы».

Так передать переплетенье

Резной, причудливой листвы,

Теней ажурных паутинку

В морщинистых стволах дерев

И света лёгкую грустинку,

Как нежный девичий напев.

Весь образ шишкинской дубравы,

Что будто сотворён волшбой, –

Он и простой, и величавый,

Но не картинный, а живой.

     * * *

У молодых поэтов чувства

Сильнее звонких рифм и ритма.

Для них как ложе от Прокруста –

Правописания энигма.

Зачем им синтаксис, когда их

«Быть иль не быть…» сомненьем гложет?

Они поэты – пусть прозаик

Себя лингвистикой кукожит.

Для них все ямбы и хореи,

Анапест, дактиль – словоблудье.

Они заняли эмпиреи,

Где нет любви, а есть безлюбье.

Но верим: опыт, сын ошибок,

Придя со временем бесценным,

Избавит от полуулыбок

Над их стихом несовершенным.

Стих зазвенит, как песни скальдов,

Лучистым, живописным словом.

А новый Пушкин скажет: «Ай, да

Я сукин сын в венке лавровом!»

     * * *

Иногда напишешь так,

          Что и сам

Восхитишься этим, как

          Чудесам.

И откуда это всё

          У меня?

Стихоплётство, то да сё,

          Вся фигня.

Так изящно иногда

          Изложу,

Что заплещет красота

          За межу.

Но порою свой успех

          Повторить

Невозможно, ну, на грех!

          Как тут быть?

Коль придумать я бы смог

          Стихомер,

Им оценивал бы слог

          И размер.

И тогда бы каждый стих

          И сонет

Были б слаще дорогих

          Мне конфет

И вкуснее бы, чем в доль-

          ках арбуз.

А пока оценка толь-

          ко на вкус.

Для красот стихов аршин

          Не найдёшь.

Я – не Пушкин-сукин сын,

          Но – хорош!

Полишинель

Он зудел, заикаясь, стараясь

Донести эпохальную весть.

Дескать, тайна сия велика есть,

Если только – вощще! – она есть.

1. Алжирские Женщины

Ах, как две наших сущности –

     в принципе разные,

Плотно схвачены временем

          в нечто одно:

Тошно-сочное, яркое –

     и слегка несуразное,

Как «Алжирские женщины»

          версии О.

2. Горловка

Нам не нужно быть в Гернике,

Нам достаточно Горловки.

И «Алжирские женщины»

     Даже версии О

Не годятся в соперники

Фрескам Горловским огненным,

Что войною зловещею

Жглись на стенах домов.

     * * *

Наш выбор сделан. Мы, надеюсь,

Не буридановы ослы,

И выберем, не канителясь…

Хоть муки выбора милы.

Милы иллюзией, что можем

Мы выбором своим сменить

Процесс с названьем «Лезть из кожи

Вон» – на процесс с названьем «Жить».

     * * *

С младых годов был равнодушный

К навозной сущности побед

Тот самый Авгий, чьи конюшни

Не очищались тридцать лет.

Дух разлагающейся плоти

Его нимало не мутил,

А даже возбуждал и вроде,

Вы не поверите, пьянил.

     * * *

Я исполнен пустого апломба,

Я рисуюсь немного, читая

Книгу тонких новелл Ляо Чжая,

Как интеллектуальную бомбу.

Как интеллектуальный феномен

Я ту книгу небрежно листаю…

В том, что рядом никто Ляо Чжая

Знать не знает, – уж я не виновен.

     * * *

     На Земле мы одни

На все восемь её миллиардов.

     Так не будем же ни

Сожалеть, ни искать вариантов,

     В коих наша судьба

Нас проносит мимо макушки

     Надземного столпа,

На который вознёс себя Пушкин.

     * * *

Избавь меня, Господи, от сомнений;

Сделай жизнь мою, Господи, тихой и ровной;

Излечи от терзающих размышлений

О ненужности нашей пустословной.

Дай зренье мне, Господи, да такое,

Чтоб в жизни жестокой и несправедливой,

Узреть проявленье Твое всеблагое

К нам, недостойным и суетливым.

     * * *

Когда б поэтов щедро награждали

Дензнаками за их общенье с Музой,

Они бы как тогда живописали

Суть бытия – с желаньем иль обузой?

Ведь их монетизация принудит

Творить в созвучье лишь с монетным звоном.

От лишней денежки поэта не убудет,

Но зазвучит ли он в созвучье оном?

     * * *

Его пророческие мантры,

Как и вещания Кассандры,

Не принимались и не шли

На пользу жителям Земли.

Ведь, как известно, у пророка

В своём отечестве без срока

Лицензии пророчить нет.

Такой вот эксцентриситет.

1.