Читаем Избранное. Том второй онлайн бесплатно

Стояла ясная, светлая, теплая ночь; серая, плоская, без конца и края равнина утопала в глубокой, мертвой тишине. Ниоткуда не доносилось ни голоса, ни стона, ни звука. Даже лягушки, которые обычно в такую пору надрывались в заводях близкой речки и в протоках водяных мельниц, давным-давно притихли и попрятались.

Как ни в одно из прошлых лет многие нивы остались несжатыми. Пшеница уже осыпа́лась, и теплая, потрескавшаяся земля была усеяна зерном. На сжатых вовремя полосах валялись неприбранные снопы, а крестцы были опрокинуты и разбросаны. Там и сям бродили бездомные, голодные, тощие собаки, оставшиеся без хозяев, ошалевшие и остервенелые.

И в эту глухую ночь по унылой, заброшенной равнине шагали, как по пустыне, двое молодых мужчин. Они шли напрямик, через межи и дороги, будто их гнала тяжелая, неотвратимая беда. Когда им попадалась по пути полеглая переспелая пшеница, они шли наперерез по колосьям, изможденные, погруженные в глубокое раздумье.

Это были братья Гатевы, сапожники из Чирпана. Уложив все более или менее ценное в пестрые заплечные котомки, они возвращались в свое родное село Дервент Энимахле. Село лежало на стамбульском шоссе, но теперь оказалось чуть в стороне от дорог на Стара-Планину, по которым днем и ночью двигались регулярные турецкие войска — низамы, запасные — редифы, ополченцы — мустафызы, полевая жандармерия — заптии, обозы, мародеры. Оба брата были членами основанного Левским[1] революционного комитета, чудом уцелели после разгрома злополучного Старозагорского восстания да и теперь сумели замести следы. Они решили вернуться в свое село, к родителям и близким, туда, где никто не знал об их революционной деятельности и где легче было скрыться… Дервент был большим, чисто болгарским селом, и лучшее убежище в эти смутные тревожные дни было трудно найти. Они перешли вброд Марицу повыше Юртчия, пробрались меж турецких деревушек Кушия и Чилингирмахле и направились к восточной окраине родного села. По другую его сторону было еще две турецких деревушки, Дерекёй и Муранли, с двумя десятками домишек каждая. Димитр, старший из двух, невысокий, но коренастый и крепкий, остановился и, показывая в даль за притихшим селом, сказал:

— Посмотри, Гочо, посмотри туда — что-то горит!

Гочо приостановился и, двинув плечом длинную, тяжелую котомку, перевел дух и тоже вгляделся в даль, где огненный вал метался из стороны в сторону, то вздымаясь, то опадая.

— Это где-то за рощей, на дерекёвских землях, — заметил Гочо.

— Нет, не на дерекёвских! — решительно мотнул головой Димитр. — Это над Вереницей, там, где наша нива.

— Нет, тебе так кажется! — возразил, поджав губы, Гочо. — Может, и еще дальше… возле Балталыка…

— Говорят, что там полно турецких беженцев, — с живостью сказал Димитр, пристально вглядываясь в даль зоркими глазами. — Жгут все подряд… — процедил он с затаенной, бессильной злостью.

— Рубят сук, на котором сидят, — заметил тихо и бесстрастно Гочо.

Димитр давно привык к его философскому отношению к жизни и не обижался на брата.

— Застопорилось дело, — сказал он с грустным сожалением. — Много погани нагнали турки… Братушкам нелегко будет пробиться…

— Лишь бы пробились, пусть даже и не скоро, — ответил Гочо, поглядев на брата. — Не то… если отойдут… Не дай бог! Мало кто останется в живых!

— Нет! — решительно взмахнул рукой Димитр. — Отступать они не будут… Но только б скорее шли сюда, иначе…

Димитр не сводил глаз с рощи, за которой полыхали огненные валы. Но наконец пламя сникло и больше уже не вспыхивало. Что же там горело? Ночью это трудно было понять. У братьев еще свежи были в памяти страшные пожары, озарявшие всю Старозагорскую равнину. Эти пожары смели с лица земли много болгарских деревень, уничтожили и всю Стару Загору — очевидцы рассказывали, что от большого, красивого города не осталось ни одного дома. Тысячи и тысячи невинных болгар пали под ятаганами взбесившихся османов!.. По вечерам, подавленные страхом и неуверенностью в завтрашнем дне, жители Чирпана всматривались в далекое зарево над горящими деревнями… Надежда на то, что не сегодня завтра долгожданные братушки придут и освободят их, померцала и угасла. Русские войска отступили в горы, и души болгар омрачились. Даже дети притихли и попрятались по домам, забыв про игры и забавы.

Братья постояли еще немного в молчаливом раздумье и, будто подчиняясь невидимому знаку, направились к селу. Но они не вошли в село с востока, а пересекли дорогу на Хаджиелес, свернули к вековым дубам, разбросанным по сельскому выгону и пошли по узкой, поросшей травой улочке мимо плетней и оград из необожженного кирпича. Они не шли, а крались. Село словно вымерло. Нигде ни звука, ни проблеска света, даже собаки будто провалились сквозь землю. Вдруг Димитр шикнул и придержал брата рукой. Путники замерли на месте и прислушались. По шоссе над селом громыхали повозки. Димитр немного подумал и пошел дальше, бесшумно и настороженно, как кошка. Не так давно один их односельчанин, пробравшийся в Чирпан, рассказывал, что в селе хозяйничают солдаты и башибузуки, а на постоялом дворе у Ставраки засел какой-то турецкий мюлязим[2] с десятком солдат, который запретил входить и выходить из села ночью. Дядя Гого, болгарский староста, ходил по домам и втолковывал крестьянам, что сейчас не время раздражать турок и что из-за непокорства одного могут пострадать все…

Немного погодя братья остановились перед воротами родного дома. Гочо сбросил с потной спины тяжелую котомку, одним прыжком перемахнул во двор, открыл запертые на засов ворота и, пропустив брата, осторожно задвинул засов. Из-за средней балки навеса показалась старушка в черной косынке, а из боковой двери выглянул невысокий, сухощавый старик в серых шароварах, в расстегнутой рубахе, без пояса и босой.

То были родители братьев-сапожников. У отца были впалые темные щеки, лоб из-за лысины казался очень высоким, редкие с серебристой сединой волосы в беспорядке спадали на большие, тонкие уши. Мать, худая и костистая женщина, смотрела умными, проницательными глазами. С тех пор как началась война, тревога за двух сыновей совсем иссушила ее. Братья знали об этом и очень ее жалели. Она тревожилась не только потому, что наступили смутные времена, но и оттого, что, судя по слухам, сыновья были замешаны в комитетских делах. Она не знала, что это за комитеты, но знала, что за такие дела турки вешают или отправляют в ссылку. Давно она ждала сыновей домой, дни напролет только об этом и думала, а по ночам лишь забывалась в полусне и, вздрагивая от малейшего шума, бросалась к маленькому окошку.

Путники сбросили свои котомки под навесом и поздоровались с родителями.

— Добрый вечер, отец. Добрый вечер, матушка.

Они молча поцеловали сморщенные старческие руки и остановились в нерешительности под низкой крышей навеса. Ночь была теплая, они разгорячились и вспотели от долгой дороги, и их не тянуло в душную комнату.

— Ну и натерпелись же мы с отцом! — радостно вздохнула мать. — Только и думали — что там с нашими ребятками!

— А что может с нами статься? — пожал крепкими плечами Димитр. — Ничего.

— Времена-то какие, сынок! — Старушка с укоризной покачала головой. — Человеческая жизнь гроша ломаного не стоит.

— Как тут? — повернулся к ней Димитр. — Озверели басурманы?

— Да убей их господь! — с чувством воскликнула мать. — Откуда набралось столько погани!.. Расползлись по полям… как саранча…

— Что же они делают? — поинтересовался Димитр.

— Грабят! — глухо, но резко ответил отец.

— Обмолотили нашу рожь, пшеницу молотят, мелют и жрут, чтоб их черви сожрали! — добавила мать.

— Сколько скотины извели! — откликнулся эхом отец. — И слова им не скажи!.. И раньше зубатились, а теперь всех загрызть готовы.

— Людей обижают? — спросил Гочо.

— Пока гонят на извоз с нашими подводами и волами… — Отец показал рукой на северо-запад. — Припасы возят. Своих-то турок из Дерекёя, Муранли или из Чилингирмахле и Кушии не трогают, пусть, дескать, занимаются своим делом, а наши гробят скотину и запускают хозяйство…

— Много наших погнали? — нахмурился Димитр.

— Пар сто, наверное… Некоторых забрали два месяца назад, и до сих пор еще не вернулись… Три дня как Гатю поехал.

Димитр знал, что наравне со всеми могут забрать и его старшего брата Гатю, однако новость болезненно задела его. Почему Гатю согласился, ему не пришло в голову спрашивать — ведь за малейшую строптивость турки разоряли и истребляли целые семьи.

— И он? — Димитр подскочил как ужаленный. — Ты знаешь, зачем их забирают? — Отец лишь пожал плечами и молча облизал сухие, иссиня-бледные губы. — Перевозить боевые припасы! И против кого? — Димитра трясло от возмущения. — Ты знаешь — против кого?

— Знаю, — ответил с нескрываемой горечью отец. Он повел плечами и встряхнулся, словно по телу пробегала ледяная дрожь. — Если б он не пошел, его бы повесили. — Он покачал поседевшей головой, и сыновья заметили в предрассветном сумраке, как тяжело отцу. — Окружили нас как шакалье, — продолжал он. — Давно бы нас вырезали и сожгли, кабы нужды в нас не было…

— Земля под ногами горит, — снова вздохнула мать.

Из низкой двери дома показалась лохматая голова крепкого, коренастого паренька.

— А! — радостно вскричал он, забыв про осторожность. — Когда пришли? — Он поздоровался с гостями, и его громовой голос разнесся вокруг, но мать толкнула его в бок, и он сразу притих. — Ух, до чего ж я разоспался, — сказал он уже вполголоса.

— Иди и досыпай! — нетерпеливо подтолкнула его мать.

— Выспался я! — сердито ответил он.

— Грозю! — строго окликнул отец.

Грозю с мольбой посмотрел на отца.

— Не хочу я спать, — сказал он тихо, но настойчиво.

Отец и мать знали, как упрям младший сын, и понимали, что сейчас он ни за что не уляжется, но им не хотелось, чтобы он присутствовал при разговоре. Кто знает — Димитр и Гочо могут рассказать такое, что совсем сведут парня с ума, а он и так все время жалуется, что родители берегут его как несмышленыша…

Грозю был младшим сыном в семье Гатевых. Кровь играла в нем. Он то и дело пробирался к дороге над селом и наблюдал за движением турецких обозов, за турецкими беженцами, озлобленными и ослепленными ненавистью к болгарам. Многие из беженцев были вооружены. Вечером они, оцепив охраной свои лагеря, рыскали по полям, крали все, что попадалось на глаза, резали скот и вламывались в болгарские дома. Говорили, что в соседних деревнях убито несколько мужиков и парней. Старики Гатевы душой болели за своего младшенького и старались уберечь его от всех опасностей. Но у него были свои друзья, и он ухитрялся выскальзывать из-под опеки родителей.

— Мы и вас подняли с постели, — сказал Гочо.

— Кому сейчас спится, сынок! — устало и грустно сказала мать. — Да разве можно спокойно лечь, когда не знаешь, что станет с тобой через минуту.

— А что может статься! — твердо и решительно заявил Димитр, пытаясь успокоить родителей. — Ничего не будет. Придут братушки и на том дело кончится…

— Твоими бы устами да мед пить, сынок! — истово перекрестилась мать и, показав головой на дверь в дом, сказала: — Вы, верно, проголодались… Пойдем перекусим…

Все вошли в низкую, просторную комнату с глиняным полом. По правую сторону темнел угасший очаг. Из широкого дымохода свисала железная цепь с крюком на конце. Старуха зажгла длинную сосновую лучину и поставила ее в угол очага. У противоположной стены под небольшим окошком виднелся домотканый шерстяной коврик, брошенный прямо на глиняный пол, и тонкий рваный половик, сотканный из лоскутных полосок и пеньки. Мать проворно выдвинула круглый низкий столик и разложила на нем несколько головок свежего чесноку, сухой кукурузный каравай с потрескавшейся корочкой, зеленый лук и миску с вареной, ничем не заправленной фасолью. Димитр развязал свою котомку, порылся в ней и вынул связку сухой копченой колбасы. Придвинув трехногую табуретку, он положил колбасу на столик, но мать тут же взяла связку и, повесив ее на крюк рядом с котелками, сердито сказала:

— Ноне пост… Вот как отговеемся, тогда…

— И чтоб таких фармазонских выходок в моем доме не было! — сурово поддержал жену отец. — Надо блюсти христианский порядок и закон, я так живу и вы должны так жить…

— А за что нас бог наказывает? — убежденно заметила мать.

— Пять веков говеем и все же… — пробормотал Димитр, но старики промолчали, очевидно не расслышав.

Димитр и Гочо, лукаво переглянувшись, чуть заметно усмехнулись и склонились над столиком. Проголодавшись, они ели долго и с наслаждением. Отец с матерью сидели в стороне, задумчивые, молчаливые. На краю коврика примостился Грозю и не сводил глаз со старших братьев. Он никогда не был в Чирпане, где те работали, но не раз слышал их рассказы о распрях среди ремесленников, о борьбе между хозяевами и подмастерьями, о знающих людях, учителях, которые проповедуют бунт против турецкого царства и держатся с братьями на равной ноге. На братьев он смотрел как на выходцев из другого мира, не раз просился к ним, но отец с матерью каждый раз говорили, что надо немного потерпеть, что он еще маленький, совсем зеленый, и не годится для такого города…

В соседней комнате заплакал ребенок. Послышался скрип колыбели, успокаивающий шепот, и все снова смолкло. Но немного погодя, когда гости отужинали, на пороге показалась сноха — жена Гатю. Это была высокая, статная женщина с длинными, толстыми косами до пояса. Ее смуглое лицо осунулось от тревог и бессонных ночей. С тех пор как мужа взяли на извоз, она держалась хмуро и неприязненно. Она считала, что в такую дальнюю и опасную дорогу мог бы отправиться свекор, да и он сам хотел поехать за сына, но Гатю не согласился. Снохе же казалось, что свекор предложил себя лишь для виду, а ему надо было настоять на своем.