Читаем Избранное. Том 2 онлайн бесплатно

Валентина Михайловна Мухина-Петринская

ПОЗЫВНЫЕ ЗУРБАГАНА

(РОМАН)

Саратов

Приволжское

книжное издательство

1988

Позывные Зурбагана

Мухина-Петринская В. М.

М92 Избранные произведения: В 2-х т. Т. 2.—Саратов: Приволж. кн. изд-во, 1988.—368 с.

Тему освоения районов Севера и Сибири, работы человека и экстремальных условиях продолжают произведения, вошедшие во второй том: романы «Позывные Зурбагана», «Планета Харнс» и рассказы.

ПОЗЫВНЫЕ ЗУРБАГАНА

Глава первая

Я ПРИНИМАЮ РЕШЕНИЕ

«Путешествие в тысячи верст начинается с одного шага». Так сказал восточный мудрец По Лао-Тсе. Когда он это сказал, мне неизвестно, но сказано хорошо.

Что же было моим первым шагом в тысячеверстовом путешествии по жизни? Видимо, решение оставить спорт, маму, друзей, Москву и ехать на Байкал.

Если говорить откровенно, всего тяжелее мне было расстаться с мамой и Москвой, в которой я родился и вырос, а также с моим другом Алешей. Впрочем, Алеша решил ехать со мной. У него, кроме меня, никого нет на всем белом свете. Парню, то есть мне, уже шестнадцать лет, паспорт получил, но... я ведь никогда еще не уезжал один так далеко от мамы, разве что на несколько дней. У мамы длительные командировки приходились больше на лето, и она брала меня с собой. Я ей старался не мешать...

Мама у меня добрая, умная, талантливая и красивая, но жить ей на свете нелегко. И личная жизнь у нее не сложилась, и на работе (она кинорежиссер) всегда конфликты, неприятности, стрессы, и единственный сын Андрей Болдырев (это — я!) не слишком-то удался, с ее точки зрения.

Я много размышлял об этом — почему маме нелегко живется, и, кажется, понял почему. Все дело в том, что моя мама — ярко выраженная антидушечка.

Помните чеховскую «душечку», у которой совсем не было собственного мнения? У моей же мамы буквально на все есть собственное мнение, и это ей в жизни очень мешает.

Когда я, например, занял на чемпионате по фигурному катанию второе место, все знакомые и соседи радовались, в школе ликовали — и учителя и ребята, одна только мама заметно огорчилась и даже приуныла.

Помню, к нам зашел мой тренер Геннадий Викторович Чешков. Они с мамой пили кофе (я в это время уписывал трюфельный торт за всех троих) и беседовали как-то настороженно, словно не доверяя друг другу.

Геннадий Викторович сказал, что он доведет меня до «наивысших кондиций», что взгляд у него безошибочный, и так и сказал: «Я не я, если Андрюша не займет первое место на чемпионате страны!»

Геннадию можно верить: характер у него прямо-таки стальной. Он настойчив, даже деспотичен, но он один из лучших тренеров... Мама грустно посмотрела на меня.

— А зачем ему первое место? — спросила она, переводя взгляд на тренера.— Надеюсь, мой сын не тщеславен?

Геннадий Викторович стал говорить маме насчет престижа, но она пожала плечами.

— Какое отношение может иметь спорт к престижу!

Они поспорили. Расстались недовольные друг другом. Я, собственно, тоже антидушечка, в маму уродился, но я все же умею помалкивать, когда требуется,— я вообще не люблю спорить,— а мама не умеет. Ее заносит, как говорит мамин друг оператор Денис Попов.

Этот друг — славный дядька. Он лет десять как влюблен в маму и время от времени делает ей предложение. Мама неуклонно ему отказывает. Он, наверно, думает, что это из-за меня, и очень уж ко мне подлизывается. Много лет носил мне в подарок игрушки и шоколадки, пока я не растолковал ему, что я уже взрослый парень. Он отчаянно смутился и спросил: что же мне приносить? Я хотел было сказать, что ничего мне от маминых поклонников не надо, но он бы, наверное, обиделся, и я посоветовал ему приносить мне фантастику, которую я очень люблю. Денис Федорович хотел, чтоб я воздействовал на маму, но, по-моему, сыну это как-то даже не приличествует, не говоря уж о том, что я вовсе не мечтаю об отчиме. С какой стати маме выходить за кого-то там замуж, еще чего!

Тем более что, по моим наблюдениям, она всю жизнь любила лишь одного человека — моего отца. А отец любил ее. Это я точно знаю — насчет их взаимной любви. Почему они развелись, от меня скрыто. Тайна.

Бывает, что муж и жена после развода остаются друзьями. Так было у некоторых моих знакомых ребят. В нашей семье сложилось иначе. Не знаю, кто кому не простил и что именно, но они, любя друг друга, расстались навсегда. Не встречаются, не переписываются, не говорят по телефону. Мама никогда не рассказывала мне о моем отце, просто не желала о нем вспоминать.

Все, что я о нем узнал,— геодезист, первопроходец, окончил Московский институт инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии и посвятил жизнь освоению Сибири,— я узнал из его старых писем. Я до них добрался еще в шестом классе. Так вот, судя по этим письмам (почерк у отца крупный и четкий), мои родители глубоко любили друг друга. Непонятно, как и чем он мог так обидеть любимую, что она до сих пор этого ему не простила. (Письма и фотографии его, однако, хранит!) Мама даже алиментов никаких от него не принимала, когда я был. маленький. Правда, она хорошо зарабатывает. Может, они не сошлись характерами, взглядами или у них психологическая несовместимость?

На фотографиях он еще молодой. Теперь-то ему лет сорок уже будет. Да и маме под сорок, она только выглядит молодой.

Я их люблю обоих, хотя отца никогда в жизни не видел. Мне было всего четыре месяца, когда они расстались.

Я очень похож на отца, и это почему-то удивляет маму, как будто, если они не ужились, я уж и не должен быть похож на отца.

Вот с этого все и началось.

Приходит ко мне мой друг Алеша Косолапое с журналом в руках (мама была на киностудии, где она работает). Посмотри, говорит, Андрюша, это не твой ли отец? Андрей Болдырев? Ты ведь по отчеству Андреевич?

Я глянул и обомлел: мой отец! Статья о первопроходцах БАМа. В журнале было несколько таежных снимков, виды Байкала, фотографии шофера, бульдозериста, бригадира и портрет отца — во всю страницу.

Я смотрел, смотрел, никак не мог насмотреться, чуть не заплакал, до того хорошее лицо — доброе, мужественное, прекрасное.

— Славный какой у тебя отец... и мама тоже... замечательная,— вздохнул Алеша. (Родителей у него не было.)

— Можно мне вырезать портрет? — спросил я прерывающимся голосом. Оказалось, никак нельзя: журнал-то библиотечный.

Мы тут же обзвонили всех наших знакомых. Оказалось, что этот журнал выписывает Маринка (моя партнерша по фигурному катанию). Она не стала вырывать страницу, а подарила мне этот номер журнала. А потом Алеша достал мне еще один экземпляр. Вторую фотографию я стал носить в кармане курточки.

Когда я зашел к Маринке за журналом, она мне показалась грустной и подавленной. Я спросил, что с ней, но она не хотела портить мне настроение и ничего в тот раз не сказала. Несколько дней я с упоением читал и перечитывал статью «Первопроходцы». Маме я побоялся показать журнал, а вдруг порвет? Через неделю Марина позвонила мне и просила немедленно зайти к ней поговорить по очень важному делу.

Всю дорогу в метро и троллейбусе меня мучили дурные предчувствия. Что-то мне не понравился ее голос — совсем больной.

Маринка — удивительная девчонка: веселая, умненькая, способная и к наукам и к спорту, хороший товарищ. Я люблю ее, как родную сестренку. Мы дружили с Маринкой всю жизнь, потому что мама дружила с семьей ее дяди еще до нашего рождения. Марина и ее старший брат Яша -жили больше у дяди, их родители были вечно в плавании — то Атлантика, то Индийский океан или Тихий. Отец Маринки Фома Иванович Шалый — капитан дальнего плавания, мать Елизавета Николаевна — океанолог. Вот они оба и плавают на научно-исследовательском судне «Дельфин».

Учились мы с Маринкой в одной школе, только я закончил этой весной десять классов, а Марина — восемь. Это она первая увлеклась фигурным катанием, а затем и меня заинтересовала.

Геннадий Викторович сразу поверил в нас. Он заставлял нас тренироваться до полного изнеможения. А после того, как мы с Маринкой заняли на чемпионате второе место в парном катании, он стал уделять нам еще больше внимания: доводил до «наивысших кондиций». Пока однажды Маринке не стало дурно. Чешков сам помог ей — дал под язык какое-то лекарство — и развез нас по домам на своей машине.

Он объяснил, что так иногда бывает с сердцем у подростков из-за быстрого роста, и не советовал говорить об этом нашему врачу. Маринка вообще никому не сказала и мне велела молчать.

Теперь к тренировке ее пока Геннадий Викторович не допускал. Неудивительно, что я волновался.

Маринка ждала меня с нетерпением. Она сидела с ногами на диване, в красном платье и босиком. Дома был ее дядя — писатель Яков Николаевич Ефремов. На невысоком прямоугольном столике накрыли чай.

Мы придвинули столик к дивану. Я сел рядом с Маринкой, а ее дядя — в кресло.

— Как себя чувствуешь? — спросил я Маринку. Она хотела ответить, но у нее вдруг брызнули слезы.

— Да ты что?! — испугался я. Не похоже это было на Маринку. Никогда не видел ее плачущей; когда она больно расшибалась на льду, и то не плакала. Но она тотчас овладела собой.

— Пей чай, Андрей.

— Да что случилось?

Маринка порывисто повернулась ко мне, так что взметнулись ее темные, прямые, блестящие волосы.

— У меня был серьезный разговор с Геннадием Викторовичем... Знаешь, что он мне сказал?

— Что? Ты только не расстраивайся так.

— Он сказал: «Для большого спорта ты уже не подойдешь... Ты — бесперспективна».

Я едва не пролил чай. Маринка чуть сощурила глаза. Необыкновенные у нее глаза — светлые, лучистые, серо-голубые. И у ее дяди такие же глаза, и у матери — семейная особенность.

— Слышишь, Андрей, он хочет пригласить к тебе партнершей Таню.

— Он так сказал тебе?

— Мне он этого не говорил, ребята передали. Чешков уже договорился с ней... Ей ведь давно хотелось быть твоей партнершей. Потому что с тобой она далеко пойдет. Предложат тебе ее завтра-послезавтра.

— Никогда не соглашусь, нужна она мне. Но почему?.. Почему он решил, что ты... Прихворнуть каждый может.

— Черт знает что,— раздумчиво протянул Яков Николаевич,— в двенадцать лет девочка получает награду на чемпионате страны, на другой год — вторую, а в пятнадцать лет она уже бесперспективна?

— Ему лучше знать,— грустно заметила Маринка.— Чешков ведь очень честолюбивый тренер. Он хочет, чтоб его ученики получили золотую медаль. Конечно, я не потяну на нее. В этом он прав. А у тебя большая дорога... что ж мешать.

Тебе придется самому подыскивать себе партнершу, Андрей, если ты не уступишь. Это я насчет этой Тани. Нам она не нравится, а тренер от нее в восторге. Может, она и...

— А партнерша мне не понадобится,— сказал я раздельно,— я ухожу из спорта навсегда.

Маринка и ее дядя испуганно уставились на меня.

— Ты что? — окончательно расстроилась Маринка.— Если из-за меня... не надо. Разве можно. У тебя большое будущее, Андрей.

— Я не из-за тебя, Марина. Еще зимой принял решение, только не говорил никому.

— Тогда — почему?

— Да потому, что нет никакого будущего. Довольно короткое настоящее. Ну, а я не хочу быть ни тренером, ни преподавателем физкультуры. Балет на льду меня тоже не привлекает! И вообще, я уезжаю... на Северный Байкал. Решил это твердо.

У Маринки округлились глаза. Яков Николаевич чуть улыбнулся.

— На БАМ? — уточнил он.

— Не именно на БАМ, но в места, где пройдет дорога на океан. Я нашел своего отца и еду к нему.

Яков Николаевич как-то странно взглянул на меня.

— А что скажет твоя мать? — спросил он.— Ты не говорил ей насчет отца?

— Н-нет, не говорил.

И Марина, и ее дядя долго отговаривали меня. В конце концов я убедил их, что поступаю правильно. Яков Николаевич взял с меня слово, что я скажу маме, к кому я еду.

Уходя, я спросил:

— Яков Николаевич, вы были другом моего отца, ведь это так?

— Мы и остались друзьями,— подтвердил он спокойно.

— Скажите... почему папа с мамой разошлись?

— Не знаю, никогда не мог понять. Ведь у них была воистину настоящая любовь. Расстались двое любящих людей...

Денег у меня на такую дальнюю дорогу, разумеется, не было. Приходилось просить их у мамы, значит, нужно было получить согласие на отъезд — дело сложное. Первым долгом она, конечно, скажет, что надо сдавать в университет. Правда, мама всегда меня понимала. Мы с ней друзья. Но об отце, конечно, и заикаться нечего. Скажу ей потом, вернее, напишу — с Байкала.

И вот я приступил к важному разговору.

Мы позавтракали в кухне. У мамы было хорошее настроение.

Она сообщила мне, что никуда сегодня не идет, будет весь день читать новый сценарий, который ей предложило руководство. Следовало говорить с ней скорее, пока настроение не испортилось. Ну, я и заявил, что нам необходимо переговорить по очень важному делу.

— Ой, как торжественно,— удивилась мама,— ладно, мой посуду, и будем говорить.

Когда я убрал в кухне, мама уже ждала меня, сидя в кресле у открытой балконной двери. На балконе в пластмассовых ящиках уже цвели душистый горошек и розовые петунии. Сценарий лежал рядом на столике, а мама рассматривала журнал... тот самый, открытый на фотографии отца. Журнал был упрятан надежно... Как же так?

Мама вздрогнула и поспешно закрыла журнал. Тогда я понял, что это не мой журнал. Кто-то из ее знакомых принес, наверное. А может, сама купила в киоске.

— О чем ты хотел говорить со мной? — спросила мама без улыбки, засовывая журнал в сценарий.

Я присел возле нее на низенькой скамеечке, как в детстве, и начал издалека.

— Мама, я много думал о твоем отношении к спорту и понял, что ты права...

— Я не против спорта, Андрей, сама увлекалась когда-то, но... чтоб сделать целью жизни рекорды... этого мне никогда не понять. По-моему, тебе пора выбрать дело своей жизни... Ты уже нашел его? Куда ты решил поступать?

— Вот я об этом и раздумывал, мама. Короче, я оставляю спорт.

Мама удивилась. Я думал, что она обрадуется, но она всего лишь удивилась.

— Разве ты не рада? — спросил я.

— Видишь ли, Андрей, все дело в том, ради чего ты оставляешь спорт.

— Вот потому и оставляю. Спорт мне дал очень много. Но теперь пора биться за главное. Понимаешь?

— Но, значит... ты уже выбрал для себя дело своей жизни?

— Выбрал, мама.

Мама долго смотрела на меня.

— Как странно,— сказала она,— я думала, что знаю своего сына. Оказывается, совсем не знаю. Даже представить не могу, что ты выбрал.

Но я медлил, не решался сказать. Мама подозрительно взглянула на меня.

— Неужели выбрал настолько несусветное, что не решаешься даже признаться?

— Нет, выбрал самое простое, но мне будет неприятно... если ты не поверишь... что я добьюсь...

— Поверю. Если ты столько лет мог добровольно выносить тиранию своего милейшего тренера, то чего угодно добьешься. Космонавтом, что ли, решил стать?