Читаем Избранное онлайн бесплатно

Странное это было мгновение. Все в баре представлялось ему нереальным, казалось ненадежным, неустойчивым. Предметы сливались друг с другом. Все тут переходило из одного в другое. Время остановилось.

Он сидел в отдельной кабинке и слушал музыку, доносившуюся из красного пластмассового ящика, подсвеченного изнутри. Некоторые мелодии он помнил, слышал их когда-то, вот только слов он больше не понимал. Он все больше пьянел, и лишь какие-то смутные ассоциации возникали у него под эту музыку. Виски с содовой выплеснулось из стакана на столешницу, и теперь она завладела его вниманием. Тут были острова, текли реки, встречались даже озера, превратившие эту поверхность в своего рода материк.

Одним пальцем он принялся творить новую географию. Озеро приняло форму круга и теперь из него вытекали две реки. Затопив один из островов, он создал море. Сколько, оказывается, всего можно создать из лужицы виски на столешнице.

Музыкальный автомат замолчал. Он долго ждал: может, заиграет снова? Затем сделал глоток виски, чтобы скоротать время. Наконец долгая пауза, в течение которой он старался ни о чем не думать, закончилась, и музыка зазвучала вновь. Слушая знакомую песню, он позволил воспоминаниям унести себя в прошлое, к тому исполненному экстаза мгновению, когда… Когда? Как он ни старался вспомнить время и место, ничего не получалось. В памяти сохранились только какие-то приятные ощущения. Он напился. Время замкнулось. Прошла вечность, прежде чем он донес до губ стакан виски. Ноги у него затекли, руки не слушались. Казалось, его удерживали сам воздух, да еще эта музыка из ящика. Он забыл, где он. Огляделся — все вокруг незнакомое. Просто какой-то бар в городе. Что это за город?

Он создал еще один остров на столешнице. Этот стол был теперь был для него домом родным. Он просто влюбился в эту шероховатую коричневую поверхность, в кабинку, которая отгораживала его от всех, даже в этот светильник, хотя в нем и не было лампы. Он с удовольствием остался бы здесь навсегда. Здесь его дом. Но потом виски кончилось, и он совсем потерялся. Чувство одиночества и заброшенности овладело им. Ему нужно еще виски. Но как его заполучить? Он наморщил лоб и задумался. Потом долго сидел перед пустым стаканом, но так ничего и не придумал. Наконец он принял решение: он выйдет из кабинки и подойдет к тому вон типу у стойки. Подойдет просто так — поговорить. Путь неблизкий, но он справится. Он попытался было встать, но его повело в сторону, и он снова сел. Он чувствовал усталость и бессилие. К нему подошел человек в белом переднике. Этот вроде должен знать, где разжиться выпивкой.

— Хотите что-нибудь?

Вот как раз это ему и надо — чего-нибудь. Он кивнул и медленно, чтобы слова звучали отчетливо, произнес:

— Хочу виски… Воду, бурбон… Воду… То, что я пил.

Человек в переднике подозрительно его оглядел:

— И давно вы здесь сидите?

Он не знал, что ответить, лучше уж он схитрит:

— Час, — осторожно ответил он.

— Только не вырубайтесь, и чтоб вас тут не тошнило. Человеку в таком состоянии плевать на других. Наблюет, понимаешь, а за ним убирай.

Он хотел было сказать, что вовсе ему не наплевать на других, но у него ничего не получилось. У него теперь было одно только желание — вернуться к себе домой, к своей столешнице.

— Я в порядке, — сказал он, и человек ушел.

Но теперь столешница перестала быть его домом. Этот тип в переднике разрушил атмосферу интимности. Реки, озера, острова — они вдруг стали чем-то чужим и незнакомым. Он потерялся в новой стране. Ему только и оставалось, что разглядывать людей в баре. Теперь, когда он потерял свой маленький интимный мирок, ему захотелось узнать, что же обрели другие.

Он находился точно против стойки, за которой медленно двигались двое в белых передниках. Перед стойкой — четверо, пятеро, шестеро… Он попытался было их сосчитать, но сбился. И прежде, всякий раз, когда он пытался во сне читать или считать, у него ничего не получалось. А нынешнее его состояние было похоже на сон. Может, это и в самом деле сон?

Неподалеку остановилась женщина с огромными ягодицами, в зеленом обтягивающем платье. Она стояла рядом с мужчиной в темном костюме. Наверняка, шлюха. Так-так-так… Ну, а что происходит в других кабинках? Их тут целый ряд, и его — в самой середине. А вот кто в других сидит, он понятия не имеет. Под эти печальные размышления он приложился к стакану. Наконец он встал. Его качнуло, но он, придав лицу выражение завзятого трезвенника, прошествовал через весь зал в другой его конец. В туалете была грязища, и, прежде чем войти, он сделал глубокий вдох, чтобы не дышать внутри. На стене висело зеркало, треснутое и кривое, и он увидел в нем свое отражение.

Волосы светлые, просто молочно белые. Во взгляде налитых кровью глаз — безумная сосредоточенность. Не-ет, это не он. Кто-то другой. Но кто?

Он задерживал дыхание, пока снова не вышел в зал. Он отметил, что свет здесь совсем тусклый, несколько светильников на стенах — и все. Да еще музыкальный автомат. Он не только излучал свет, он еще и мерцал разноцветными огоньками. Красная кровь, желтое солнце, зеленая травка, голубые небеса… Он подошел к автомату, погладил его ровную пластиковую поверхность. Вот, где его место — там, где свет и разноцветие. Голова у него кружилась и раскалывалась от боли, перед глазами все плыло, желудок вдруг свела судорога. Он сжал виски руками и медленно выдавил оттуда головокружение. Но, видимо, он надавил слишком сильно, потому что к нему вернулась память. А он этого совсем не хотел.

Он поспешил в свою кабинку, сел, положил руки на стол и уставился перед собой. Память начала работать. Он помнил все, что было вчера, позавчера, все двадцать пять лет жизни, что привели его в этот бар.

— Ваше виски, — человек смотрел на него. — С вами все в порядке? Если вам нехорошо, лучше бы вы шли отсюда. Не хватало еще, чтобы вас здесь вырвало.

— Я в порядке.

— Вы, похоже, сегодня немало выпили, — человек исчез.

Он и в самом деле сегодня немало выпил. Сейчас первый час, а он пришел сюда в девять. Напился, нализался, чтобы забыть все. И этот страх тоже.

— Один-одинешенек? — услышал он женский голос.

Он долго не открывал глаз. Может, если он не видит ее, то и она его не видит? Такое крохотное желание, но и оно не сбылось. Он открыл глаза.

— Точно, — сказал он. — Точно.

Это была та самая, в зеленом платье. Крашеные темно-рыжие волосы, белое от пудры лицо — и тоже пьяна. Ее качнуло, и она наклонилась над столом, демонстрируя ему ложбинку между колышущихся грудей.

— Можно присесть?

Он что-то промычал в ответ, и она уселась напротив него.

— Я говорю, ужасно жаркое лето, да? — она пыталась завести светскую беседу.

Он посмотрел на нее, сможет ли она прижиться в его уютном мирке. Вряд ли. Во-первых, уж слишком ее много, а во-вторых, она не так проста, как кажется.

— Точно, — сказал он.

— Ты, кажется, не очень разговорчив, а?

— Видимо.

Теперь с уединением в кабинке можно было проститься навсегда.

Женщина его ничуть не интересовала, но он спросил:

— Как тебя зовут?

Она улыбнулась: он обратил на нее внимание.

— Эстелла. Ничего имечко, а? Мать всем нам подобрала имена. Сестру назвала мою Антеей, а брата Дрейком. Дрейк — неплохое имя для мужчины, тебе не кажется? Девочек у него хоть отбавляй, у моего братца. А тебя как зовут?

— Уиллард, — ответил он, удивляясь, что назвал свое настоящее имя. — Джим Уиллард.

— Тоже ничего. Настоящее английское имя. Мне вообще кажется, что английские имена такие красивые. Сама-то я испанка. Жажда просто замучила. Позову-ка я тебе официанта.

Официант, по-видимому, знал ее. Появилась выпивка.

— То, что доктор прописал, — она улыбнулась ему, и ее нога под столом коснулась его ноги.

Он тут же подобрал свои ноги под стул. Ее это ничуть не обескуражило. Она сделала большой глоток:

— Ты из Нью-Йорка?

Он отрицательно покачал головой и сунул указательный палец в полупустой стакан.

— Ты вроде говоришь, как южанин. Ты не с юга?

— Точно, — он вытащил палец из стакана. — Я с юга.

— Должно быть, хорошо там, на юге? Всегда хотела жить в Майами, но никак отсюда не уехать. Все мои друзья здесь, не бросать же их. Знаешь, у меня как-то был друг, мужчина, хочу я сказать, — она улыбнулась чему-то своему, — и зимой он всегда уезжал во Флориду. Однажды он и меня с собой пригласил, и я чуть было не уехала… — она помолчала немного, — Это было десять лет назад.

Голос ее зазвучал печально, но ему не было ее жаль.

— Летом там, наверное, жуть как жарко. Хотя и здесь бывает жарковато. Иногда кажется, что просто умрешь от жары. Ты воевал?

От скуки он зевнул.

— Я был солдатом.

— В мундире ты, наверное, настоящий красавчик? Но слава богу, что она наконец-то закончилась, война.

Он пододвинул свой стакан по столешнице. Ему доставлял удовольствие звук стекла при соприкосновении с трещинками и царапинами. Она смотрела на него — а ему хотелось, чтоб она ушла.

— Что тебя занесло в Нью-Йорк? — спросила она. — И почему напиваешься? У тебя ведь есть все, а ты сидишь здесь один-одинешенек и напиваешься. Хотела бы я поменяться с тобой… Только я не молодая, и не красивая. Жаль, — она тихо заплакала.

— У меня есть все, — сказал он и вздохнул. — У меня есть все, Антея.

Она достала салфетку и высморкалась.

— Так зовут мою сестру. А я Эстелла.

— А твой брат Дрейк.

Она удивленно посмотрела на него:

— Верно. А ты откуда знаешь?

Внезапно он понял, что ему грозит быть втянутым в чужую жизнь — выслушивать признания, слышать имена, которые для него ничего не значат. Он закрыл глаза — может, она исчезнет? Она перестала плакать и вытащила из сумочки маленькое зеркальце. Осторожными движениями припудрила синяки под глазами, убрала зеркальце обратно в сумочку и улыбнулась.

— А ты что сегодня делаешь?

— Не видишь разве? Пью.

— Дурачок! Я хочу сказать, потом. Ты, наверное, остановился в гостинице?

— Я остановился здесь.

— Ничего не выйдет. Они закрываются в четыре.

Тревога. Он не подумал, что будет делать после четырех. Это она виновата. Он сидел тут такой счастливый, слушал себе музыку, а потом заявилась она — и все изменилось. Нужно ему было помочь ей обосноваться. Вместе с ней вернулась реальность, угрожавшая его спокойствию, от нее нужно избавиться.

— Я пойду домой один, — сказал он. — Когда я иду домой, я иду один.

— Вот оно как, — она задумалась, выбирая, и решила изобразить обиду. — Значит, я недостаточно хороша для тебя?

— Для меня никто не хорош.

Он смертельно устал от нее, а при мысли о сексе его начало тошнить.

— Извини, — сказала Эстелла, сестра Антеи и Дрейка.

Она встала, поправила грудь и вернулась к стойке.

Он был рад остаться наедине с тремя стаканами перед ним на столе — двумя пустыми и третьим, выпитым наполовину, со следами губной помады. Он построил из стаканов треугольник. Потом попытался выстроить квадрат, но у него ничего не получилось. Почему? Из трех стаканов должен получаться квадрат. Он расстроился. К счастью, реальность снова начала расплываться, а Джим Уиллард сидел за своим столом, в своей кабине, в своем баре, создавая озера, реки, острова. А больше ему и не надо было ничего, только быть одиноким существом без памяти и сидеть в своей кабинке. Постепенно страх, владевший им, исчез. Он начисто забыл, как все это начиналось.

Этот весенний, утопающий в зелени день выдался на удивление жарким. В актовом зале закончились торжественные мероприятия, и из дверей недавно отстроенного здания школы Олд-Джорджиан хлынул поток юношей и девушек, родителей и учителей.

Джим Уиллард задержался на верхней ступеньке, стараясь отыскать в толпе Боба Форда. Но где уж там: все парни в темных пиджаках и белых рубашках, девушки в белых платьях, отцы семейств в соломенных шляпах — крик моды этого сезона в Вирджинии. Многие мужчины курили сигары — верный признак политика. Ничего удивительного — окружной центр был просто наводнен чиновниками. Чиновником был и отец Джима, работавший в окружном суде.

Какой-то парень, пробегая мимо, шутливо толкнул Джима в плечо. Джим обернулся, решив, что это Боб, но это был не Боб. Он улыбнулся, тоже толкнул парня в плечо, в шутку они обменялись ругательствами. Для него это было абсолютно безопасно, потому что он пользовался популярностью как чемпион школы по теннису, а спортсменов всегда обожают, в особенности — если они тихие, скромные и застенчивые, как Джим.

Наконец появился Боб.

— В этом году я, ты в следующем. Так что не очень переживай.

— Жаль, что я не кончаю в этом году.

— У меня такое чувство, будто передо мной открыли двери тюрьмы и выпустили в большой мир. Ну и как я выглядел на сцене в этом черном балахоне?

— Шикарно!

— А ты сомневался? — Боб фыркнул.

— Ладно, давай-ка лучше сыграем в теннис, пока еще светло.

Они двинулись сквозь толпу к двери, а оттуда — по направлению к школьной раздевалке. Боба со всех сторон окликали девушки, которым он отвечал с небрежным изяществом. Высокий, голубоглазый, с вьющимися темно-рыжими волосами — в школе за ним закрепилось прозвище «герой-любовник». Ничего предосудительного в это прозвище не вкладывалось, все совершенно невинно. Разве любовь — это что-то большее, чем поцелуи? Большинство девушек считало Боба неотразимым, а вот парни его откровенно не жаловали. Возможно, именно потому, что любили девушки. Кроме Джима, друзей у него не было. Они вошли в полутемную раздевалку, и Боб печально огляделся.

— Похоже, я здесь в последний раз.

— Ну, кортами-то мы можем пользоваться все лето!

— Да я не об этом… — Боб снял пиджак и аккуратно повесил его на вешалку. Потом он снял галстук. Это была его лучшая одежда, и Боб обращался с ней очень бережно.

— А о чем?! — удивленно спросил Джим.

Но Боб просто напустил на себя таинственный вид. Они молча прошли полмили до теннисных кортов. Они знали друг друга всю жизнь, но близкими друзьями стали только этим летом. Они вместе играли за школу в бейсбол, а друг с другом — в теннис. И Джим, к досаде Боба, всегда выигрывал. Ничего удивительного: Джим был не только лучшим игроком в округе, но и одним из лучших теннисистов всего штата. Теннис был очень важен для обоих, особенно для Джима, который не умел запросто общаться с Бобом. Посылать мяч через сетку — тоже своего рода общение, не хуже чем молчание или монологи Боба. Сегодня на теннисной площадке кроме них никого не было. Боб бросил жребий, и проигравший Джим встал лицом к солнцу. Игра началась. Что за удовольствие, точными ударами посылать мяч так, чтобы он пролетал над самой сеткой. Джим показал лучшее, на что был способен, смутно ощущая, что эта игра — нечто вроде прощального ритуала. Они играли, а солнце тем временем начало садиться, удлиняя тени деревьев, отчего на корте потемнело. Повеяло прохладой. Подул ветерок, пришлось остановить игру. Из трех сетов Джим выиграл два.

— Хорошо играл, — сказал Боб, и они обменялись чем-то вроде короткого рукопожатия, словно на официальных соревнованиях.