Читаем Избранное онлайн бесплатно

Даже к концу жизни, когда художник, чей талант подобен плодоносящей яблоне, ветви которой тянулись высоко к солнцу, а корни уходили в родную землю, собирает урожай, ему нелегко перед полной корзиной сказать: вот плоды, среди них есть чахлые, сморщенные, недозревшие; есть и другие — налившиеся соком, румяные, спелые. Но мне хочется верить, что впереди еще много времени, что я успею принести, может быть, лучшие плоды.

Эта вера заставляет художника требовательнее к себе относиться, ибо воплощение его новых смелых замыслов не должно обмануть ожиданий читателя.

С волнением я думаю о том, как советский читатель примет сборник моих рассказов. Эти рассказы написаны после освобождения нашей родины, когда в сознании большинства писателей моего поколения произошла настоящая революция, когда они поняли истинный смысл своего труда, осознали свою ответственность перед новыми читателями, потому что рассказывали о них самих, об их жизни, о том пути, который они проложили, об ожидающем их прекрасном будущем.

Прежде мои книги были проникнуты печалью и отчаянием, причины которых мне самой были неясны. Я чувствовала себя неудовлетворенной, растерянной, будущее казалось мне беспросветным.

И вот я стала писателем, осознавшим, для кого, о чем и почему он пишет.

Нередко я обращалась к драматургии как жанру более динамичному, более подходящему для отражения важнейших событий, знаменующих вступление моей страны на путь социализма: национализации крупных предприятий посвящена пьеса «Весы», коллективизации румынской деревни — пьесы «Новый брод», «Влайку и его сыновья». Проблемы, поставленные в моих пьесах, подсказаны жизнью. Я писала о том, что волновало моих современников, — о сотрудничестве интеллигенции с крестьянством, о духовном раскрепощении женщины, о воспитании наших детей.

За последние годы вышло в свет несколько сборников моих новелл. В них я старалась окончательно развенчать бывших хозяев жизни, духовно обанкротившихся, ненавидящих новый демократический строй. Я старалась также нарисовать светлые образы строителей новой свободной жизни. Я чувствовала, что иногда мне больше удавались отрицательные персонажи, хотя не они заслуживают сегодня внимания художника.

Писатель, живущий нашей современной действительностью, с волнением склоняется сегодня над листом бумаги. Он хотел бы жить вечно, потому что чувствует, что ему всегда будет что сказать читателям, и его утешает лишь мысль, что вместо него это скажет другой — помоложе, и скажет, быть может, талантливее.

Лучия Деметриус

Когда под звон бубенцов к воротам поместья подкатила коляска, запряженная шестеркой рвущих постромки лошадей, Иолан все еще пудрилась перед зеркалом и, поджав губы, молчала, не желая отвечать на вопросы Ласло. Граф притворился, будто не понимает, на что обиделась жена. Он бы не пригласил Антала Телегди и его дочку Эржебет, если бы Телегди не намекнул так прозрачно, что не прочь отведать дичины, которую только кухарка графа Ласло Бароти умеет вкусно готовить, и что дочь его соскучилась по Иолан. Какой интерес был Телегди являться в дом Ласло теперь, когда его положение было куда лучше, чем Бароти? Ласло предполагал, что Телегди хотел столкнуть Пала лицом к лицу с обеими женщинами, чтобы очевидцы потом везде рассказывали, что Пал Эрдейи на глазах Иолан ведет себя с его дочкой как настоящий жених, и пресечь таким образом все сплетни. А может быть, старику захотелось самому убедиться, что между Палом и Иолан ничего нет и никогда ничего не было. Ласло прекрасно знал, что Иолан не слишком охотно приглашает в свой дом женщин, что ей куда приятнее быть единственной дамой в обществе, что меньше, чем кого бы то ни было, ей хотелось видеть Эржебет, особенно сегодня, когда должен приехать Пал Эрдейи (а впрочем, когда он не приезжал!). Но Телегди назначили управляющим императорскими имениями в южной Трансильвании, и дружба с ним теперь стала особенно ценной. Не пригласить его было невозможно. В конце концов Иолан прекрасно умела находить выход из самых запутанных положений, и на этот раз она должна принять Телегди и его дочь как полагается и как-то определить свои отношения с Палом Эрдейи. Уже год, как идут разговоры о женитьбе Пала на Эржебет, и граф полагал, что за это время он и Иолан должны были обо всем договориться.

Целый час потратила Иолан на то, чтобы с помощью Берты, а не Ибике, как это обычно бывало, уложить свои рыжевато-каштановые волосы в невероятную прическу. Когда Берта ушла и жена принялась пудрить лицо перед огромным зеркалом в золоченой раме, которую поддерживал амурчик, прилепившийся к стене крылышками, Ласло попробовал помириться с женой, старательно обходя камень преткновения, делая вид, что причина ее мрачного молчания вовсе не визит Эржебет.

— Прости меня, дорогая, если бы я знал, что ты так устала, я бы не приглашал столько народу. Ты должна была предупредить меня, когда я уезжал в префектуру. Ты ведь знаешь, стоит мне встретить друзей, я приглашаю их к нам. Почему ты позавчера не сказала, что у тебя болит голова?

Он прекрасно сознавал, что говорит глупости. Как будто необходимо было страдать от головной боли три дня назад, чтобы сейчас чувствовать себя плохо. Он протянул было руку, украшенную перстнями с графским гербом, хотел коснуться ее волос, но, так и не дотянувшись, опустил ее.

Иолан надменно повернула голову на длинной шее и взглянула с такой злобой и отвращением, что граф отступил назад. Как некрасива его жена! Когда же она разгневана, она просто безобразна! «И что в ней Пал нашел? — мелькнуло у него в голове. — Почему вот уж пять лет липнет к ее юбке, словно муха к меду?»

— Мне бы надо приставить к тебе опекуна, когда ты едешь в город или принимаешься управлять моими имениями, — отрезала она.

Ласло окаменел. Опять она говорила о «своих» имениях, а он опять чувствовал себя ничтожным и жалким человечишкой рядом со злой и богатой женщиной, которая вот уже почти пятнадцать лет была его женою.

— Ты разве не слышишь, что кто-то приехал? — резко спросила она. — Выйди встреть.

Граф попятился, повернулся и вышел.

Приехал полковник Бодроки, надменный, краснолицый толстяк в сияющем шитьем мундире и высоком кепи с султаном. Он вылез из коляски, запряженной шестеркой лошадей, и зашагал по посыпанной песком аллее, обсаженной розами.

Граф шел ему навстречу, они радостно обнялись и вместе направились к террасе, увитой глицинией. Кучер подхлестнул лошадей, обогнул дом, проехал сквозь боковые ворота и отправился на конюшню.

Огромные плакучие ивы, окружавшие справа и слева террасу, были освещены последними лучами солнца. Благоухание левкоев поднималось до самых окон.

После полковника прибыл Телегди с Эржебет в экипаже с верхом, несколько старомодном, но хорошо сохранившемся еще со времен деда Телегди, Антала, блестящем и чистеньком, словно он и не катился по пыльной дороге от поместья Телегди — Телегдфалвы — до имения Бароти. Не успели полковник и граф произнести первые комплименты Эржебет, которая в своем желтом, соломенного цвета платье, с такими же соломенными волосами и голубыми глазами «казалась олицетворением весны», как у ворот появилась коляска Пала Эрдейи. Рядом с ним на мягких подушках сидел еще кто-то. С террасы Ласло разглядел, что Пал привез с собой лейтенанта Имре Шофолви, из тех Шофолви, которые недавно породнились с князем Банфи. Он поднялся, чтобы торжественно встретить гостей, и громко приветствовал каждого, называя по имени, надеясь, что его жена, чье отсутствие нарушало все правила этикета, теперь-то, при имени Пала, наконец выйдет к гостям.

Музыканты из Одоржея уже давно толклись на заднем дворе. Они устали и проголодались. Большую часть дороги им пришлось пройти пешком. Накануне вечером они играли на помещичьей свадьбе, закончившейся скандалом, — невеста после венчания сбежала с гусаром. Музыкантам, несмотря на то, что они играли до самой полуночи, не заплатили ни гроша. Никто там о них не позаботился, мрачный управляющий выставил музыкантов за ворота и спустил собак. Только на полдороге к имению Бароти над ними сжалился возвращавшийся из города крестьянин и подвез их, ссадив с телеги на повороте к имению. Кухарка Маришка вынесла им кусок жареной телятины и кувшин вина. Они поели, спустились к ручью, погрузили в воду свои натруженные ноги и тихо наигрывали легкие, веселые венские вальсы.

Наверху, на террасе, расставляли закуски и крепкие вина — заграничные и из погребов графа. Большие бутылки с золотыми этикетками и глиняные зеленые обливные кувшины на серебряных подносах переходили от гостя к гостю. Все заметно оживились, громко разговаривали и смеялись. Лейтенант Шофолви остроумно рассказывал о последней охоте, в которой он принимал участие, и о том, какие шутки подстраивали они одному лейтенантику — выскочке из незнатной, невежественной семьи.

Ласло Бароти чувствовал себя как на угольях. Иолан все еще не появлялась, и он невнятно пробормотал, что она целый день страдала от сильной мигрени, но это объяснение ни для него, ни для гостей не прозвучало убедительно. Эржебет только прикасалась губами к полному бокалу, который она так и не выпила с тех пор, как стали обносить аперитивами, и тихо и лукаво посмеивалась, когда лейтенант Шофолви и граф Пал Эрдейи настоятельно упрашивали ее выпить в честь весны. Все гости во главе с хозяином окружили ее и стали умолять. Шофолви опустился перед ней на колени. Пал тоже преклонил колена, Эржебет подняла вверх свои тонкие руки, словно желая отстраниться от этих шумных настоятельных просьб, и счастливо засмеялась, приоткрыв бледные губы и обнажая чуть-чуть длинноватые зубы, когда на пороге террасы появилась Иолан.

Она была бледна, но глаза ее блестели. Пышные волосы, поднятые с затылка и перехваченные почти на макушке, горели в красноватом отсвете заката. Высокая и крупная, тонкая в талии, с гордо вздымающейся грудью, с крутыми бедрами и длинными ногами, упругость которых словно ощущалась даже под богатыми складками платья из красной, как старое вино, тафты с зеленоватым отливом, она протянула свои сильные руки навстречу гостям, как бы желая обнять их по-дружески всех разом. На ее бледном лице с большим носом и широкими ноздрями появилась счастливая, светлая и чарующая улыбка. «Как она хороша, — подумал Ласло, — как хороша! Но все же нос у нее слишком велик!»

Оба юноши застыли, устремив на нее взгляды, потом вскочили и склонились, приветствуя ее. Все остальные гости поднялись из глубоких кресел. Ласло прекрасно видел то восхищение, которое было написано на их лицах, и на миг почувствовал себя польщенным. Эржебет растерялась, как будто ее в чем-то уличили и могут посмеяться над ней.

Музыканты под ивой заиграли громче и оживленнее, словно почувствовав присутствие хозяйки.

Иолан пожимала руки, расточала улыбки. Она тепло обняла Эржебет, погладила ее мягкие безжизненные волосы и похвалила ее платье, такое же блеклое, как и его хозяйка. Потом она опустилась в кресло и, играя зеленым веером из страусовых перьев, завладела вниманием всех присутствующих. Гости стояли, обернувшись к ней и внимая ее словам.

— У князя Банфи готовится бал? Какая насмешка! Сейчас, весною, запираться в княжеских хоромах, сколь бы они ни были прекрасны! Я, друзья мои, лучшим светильником считаю эту луну, которая сейчас восходит! Самые лучшие стены — глицинии, которые нас здесь окружают! Самый роскошный потолок — звездное небо, раскинувшееся над Бароти. На прошлой неделе Лаци умолял меня поехать с ним в Будапешт, но я отказалась! Я хочу жить в деревне, пусть даже простой крестьянкой, и каждый день обручаться с природой, открывая ее дикие и чарующие тайны.

— И природа вам признательна…

Ласло не слушал, что еще говорил Бодроки. Когда это он просил Иолан поехать с ним в Будапешт? На самом деле, месяца четыре назад у них произошла ссора: Иолан хотела продать кусок земли возле Фанкала, чтобы они могли поехать в Будапешт, заказать для нее новые туалеты и немного поразвлечься, но он не согласился на это. Однако как ловко Иолан умела заставить себя слушать. Как лгала, какие пышные театральные фразы произносила! Как красиво изгибалась ее длинная шея, когда она откидывала голову назад и громко и мелодично смеялась, как грациозны были ее руки, играющие веером. Даже ее слишком большой нос обретал что-то величественное. Не будь у Иолан такого носа, уж конечно барон, ее отец, не отдал бы дочь за него, графа Ласло Бароти, менее знатного, бедного, маленького, тучного человечка. Но в те времена Иолан была худой и смуглой, с длинной, как у цапли, шеей, а ее лицо из-за длинного носа казалось каким-то вытянутым; она лихо скакала на лошади и ошеломляла отца расходами. Старик был болен, он боялся, что умрет и эта некрасивая девушка, смахивающая на мальчишку, пустит по ветру все его богатство. Претендентов на ее руку было не так уж много. В доме у отца Иолан бывало мало народу, он жил бирюком и считал, что огромное приданое дочери должно прельщать женихов больше, чем ее внешность. Он быстро выдал ее замуж за Ласло. «Этот разорившийся граф всю жизнь будет признателен своей некрасивой жене за ее приданое», — решил он.

Но после свадьбы Иолан перестала вести себя как мальчишка. Она приобрела грацию, пополнела, кожа ее побелела, она стала со вкусом одеваться. Ей надоел затворнический образ жизни, который она вела сначала в монастыре в Будапеште, где она воспитывалась, а потом и в доме отца. Она подняла бунт. Такого количества гостей, как в имении Бароти, не бывало ни у кого по всей округе.

А потом, а потом и началось…

— Ласло, дорогой, ты увидел новую комету? — прервал его размышления звонкий, насмешливый голос жены.

Бароти очнулся от оцепенения, взял бокал, поднял его и выпил за собравшихся друзей.

В просторном зале накрывали столы. Легкий перезвон хрусталя, серебра, тонкого фарфора, которого касались заботливые опытные руки, доносился через широко распахнутую дверь.

Иолан прикрыла оголенные плечи собольим палантином, Эржебет накинула на желтое платье мантилью голубого бархата. Легкий ветерок, чуть шевеливший листья ивы, проникал сквозь глицинии на террасу и освежал разгоряченные лица. Рыдания цыганских скрипок поднимались вверх на террасу вместе с пряными ароматами сада. На почерневшем небе высыпали бледные звезды. Вставала мертвенно-бледная, словно приснившаяся, луна.

На пороге появилась служанка в белой плиссированной кофте и пышной красной юбке, с косами вокруг головы, и доложила хозяйке, что стол накрыт.