Читаем Избиение младенцев онлайн бесплатно
Когда меня во второй раз выписывали из наркоклиники, то обнаружились кое-какие юридические осложнения, в связи с чем судья, старпер, настолько старый, что в таком возрасте даже из Политбюро уже выкидывают, выдумал, что я нуждаюсь в опекуне. Проблемы возникли с некоторыми чеками, выписанными мною в то время, когда все мои деньги, так сказать, «ушли в пробирку», но ввиду того, что в моем криминальном досье значились лишь нарушения ПДД и подростковые задержания в возрасте пятнадцати лет, то суд снизошел до поблажки для меня. На вопрос моего адвоката, знаю ли я финансово-надежное лицо, готовое принять надо мной опеку, я ответил, – Да, знаю. Это – мой брат, Филип. Он – доктор.
Что до Филипа, то он жил в Детройте, где я до этого ни разу не был, но знал, что там холодные зимы и что пальмы там растут лишь в ботанических садах за стеклами оранжерей. Переезд туда сулил мне перемены, огромные перемены. Впрочем, эти перемены были именно тем, в чем сейчас нуждался я, да и судье, явно нравилась идея того, что я больше не буду мозолить ему глаза в Пасадене, и что у меня будет комната в доме Филипа, где я буду жить вместе с ним, его женой и их детьми, моими племянниками, Джошем и Джеффом, и что работать я буду лаборантом в его акушерской клинике, где буду получать по щедрому тарифу – $6,25 в час.
Итак, Филип встретил меня в аэропорту. В его тридцать восемь на испещренном морщинами лице уже поселилась та же страдальческая мина мелочной дотошности, которую я наблюдал у нашего отца в последний год его жизни. В глаза сразу бросилось, что он теряет волосы, и что для его головы очки его несуразно велики. А ещё его туфли – на нем была пара бежевых замшевых мокасин в форме лодочек, которые могли бы понадобиться разве что тем, кому нужно быстро бегать к выходам казино «Рэйнбоу-Клаб». Мы не виделись шесть лет с самых похорон отца, и если бы не его глаза, (точь-в-точь как у меня – голубые и холодные, как бутылка минералки Аква-Велва), то я вряд ли бы узнал его.
– Это ты, братик? – воскликнул он, пытаясь соорудить из тонких шлеек своих губ некое подобие улыбки, а сам при этом стоял и таращился на меня так, как если бы он случайно оказался в аэропорту, а не приехал сюда специально с целью забрать своего горемыку-брата, и теперь изумлен, наткнувшись на него.
– Привет, Филип, – ответил я, и бросив на пол две мои багажные сумки, притянул его к себе, чтобы на всю катушку, грудь к груди, с хлопками по спине, обняться с ним так, будто я рад нашей встрече. На деле-то я рад не был. Не очень то. Я был на десять лет младше брата, а в детстве десять лет – огромная разница. В возрасте, когда я понял, как его зовут, он уже ходил в колледж, а ко времени, когда я стал самутверждаться посредством отцовского допотопного «Форд-Мустанга», пластикового мешка «Зиплок» с марихуаной и аэрозольного баллона высоко-глянцевой краски, он был уже студентом медфакультета. Я никогда не чувствовал особой привязанности к нему, как и он ко мне, так что, обнимаясь с братом здесь, в аэропорту Детройта, я попутно прикидывал, как всё у нас обернётся за эти полгода, которые судья обязал меня провести без правонарушений и тогда я получу полную реституцию, а в противном случае мне светит полугодовой срок в тюряге.
– Как прошёл полёт, всё норм? – поинтересовался Филип, когда я выпустил его из объятий.
Я отступил от него на секунду, едва не наступив на свои сумки, и тут меня обуяло непреодолимое желание быть с ним откровенным, каким я по жизни и есть. – Что-то ты херовато выглядишь, Филип, – огорошил его я. – Ну прям как батя перед самой смертью ... если не после.
Какая-то прохожая с лучезарным выражением огромного лунообразного лица притормозила, чтобы смерить меня взглядом, после чего, смыкнула юбку и, цокая каблуками, зашагала дальше. От ковролина на полу воняло химикатами. Снаружи за грязноватыми окнами лежал снег, субстанция, в обращении с которой у меня почти не было опыта.
– Не начинай, Рик, – ответил брат. – Я не в настроении. Поверь.
Я взвалил свои сумки на плечи и, склонив голову к зажигалке, прикурил сигарету – не потому, что хотелось, а просто чтобы подначить брата. Я ожидал, что он начнет втирать мне, что местный окружной закон запрещает курить в общественных местах, и что по его мнению как врача курение – это замедленный суицид, но он не заглотил мою наживку. Он лишь молча стоял с удручённым выражением на лице.
– Да не начинаю я, – смягчился я. – Просто я ... не знаю, ну просто беспокоюсь, только и всего. В смысле, ты херово выглядишь, а я же тебе брат. Как я могу не переживать?
Я думал, он станет громогласно удивляться, какого это лешего мне переживать о нём, когда я сам в бегах от разгневанных судейских из-за необеспеченных чеков на двенадцать с лишним тысяч долларов, но меня ждал сюрприз. Он лишь пожал плечами и, вымучив свою безгубую улыбочку, сказал: – Видимо, я слишком много вкалываю.
Семья Филипа проживала на улице Уоштино-стрит в элитном коттеджном посёлке под названием «Угодья Уоштино». Здесь внушительные особняки, спрятанные в глубины своих усадеб подальше от улиц, сгрудились вокруг озера, темная ледяная поверхность которого отсвечивала в тусклых лучах бледного неба и ещё более бледного солнца. Голые деревья выглядели отвратительно – как вкопанные в землю безжизненные брёвна, да и снег я себе представлял совершенно иначе. Он представлялся мне каким-то киношным – пушистым и мягким, укрывающим землю своими толстыми покрывалами, а малышня тем временем носится по нему на санках. На деле же всё было совсем не так – снег стелился по земле каким-то тонким, вроде плесени, налётом, сквозь который пробивались пятна грязи и пожухлой травы. «Да, картинка кисловатая,» рассуждал я про себя, «хотя, это всё равно намного лучше, чем мне светит на "Ранчо Честности", исправительно-трудовой колонии штата Калифорнии». И потому, когда мы въехали на длинную извилистую дорожку, ведущую к особняку брата, я напряг всю свою волю, чтоб настроиться на оптимистический лад.
Жена брата, Дениз, изрядно пополневшая, ожидала нас в дверях, ведущих от гаража на три машины к кухне. Поскольку она не была мне настолько близка, чтобы я мог заключить её в те же объятия, как брата, да и должен признать, я был просто огорошен изменениями в её внешности – она была определённо толстухой, иначе не назовёшь, – так что в качестве приветствия я лишь промычал нечто невразумительное, а протянутую ею для рукопожатия руку взял так нехотя, как сделал бы это с чем-то найденным на улице. И тут мне прямо в нос пахнуло амбре готового обеда, да так мощно, что я чуть было не рухнул на колени. Ведь нормальный обед, приготовленный в печи на нормальной кухне, я последний раз видал только в детстве, когда ещё была жива наша мать, поскольку после её смерти Филип уехал и, оставшись вдвоем, мы с отцом стремились как можно чаще, в особенности по воскресеньям, питаться вне дома.
– Небось голоден? – спросила меня невестка, пока мы с ней кружили в каком-то неловком танце вокруг сияющего островка из нержавейки и кафеля в центре кухни. – Готова поспорить, что ты умираешь с голоду, – настаивала она, – после этой холостяцкой стряпни да самолетной пищи. Посмотри-ка на себя – тебя же трясёт. Его прямо трясёт, Филип.
Меня-таки трясло, спору нет.
– А ты что собрался всю мичиганскую зиму пробегать в футболочке да кожаной курточке? Может, для Лос-Анджелеса это нормально, но только не здесь. – Она обернулась к мужу, который застыл на месте так, как если бы кто-то тайком подкрался к нему и прибил его ботинки к полу. – Филип, ты же дашь Рику свой пуховик «аляска»? Ну, тот голубой с красной подкладкой, который ты больше не носишь. И пару перчаток, прошу тебя. Найдешь ему какие-то перчатки, хорошо? – Тут она вся сияя снова повернулась ко мне: – Мы же не допустим, чтобы наш калифорнийский родич себе что-нибудь отморозил, правда?
Филип подтвердил, что они не допустят, и все мы трое стояли, мило улыбаясь друг другу, пока я не предложил: – А может, кто-нибудь предложит мне чего-нибудь выпить?
Но тут объявились мои племянники – в последний раз, когда я их видел, (а было это на поминках отца, после утраты которого я в свои двадцать три остался полным сироткой), они были ещё розовощёкими и вечно хнычущими малютками в засранных жёлтых памперсах, миниатюрные кулачки сжимали ломтики холодной телятины, а их слюнки стекали в дип-соус. И вот они, одному уже восемь, второму – шесть, в высоких кроссах и мешковатых толстовках, тихонько подкрались ко мне как раз в тот момент, когда я махнул стопку «скотча», налитого мне братом.
– Кого я вижу, – воскликнул я, заулыбавшись так рьяно, что аж испугался, чтоб морда не лопнула. – Надеюсь, не забыли ещё меня? Это я, ваш дядя Рик.
Куда там, конечно же, они меня забыли, – впрочем, когда увидали пару жёлтых пакетиков с арахисовым драже «M&M’s», которые мне хватило ума прихватить в аэропорту на лотке прессы, они сразу взбодрились. Старший, Джош, хоть и неспеша, но взял у меня из рук пакетик, а вот его младший брат стал выжидательно приглядываться, не ощерюсь ли я клыками и не блеванули черной жижей. Все мы расселись в их гостиной, такой чистой и уютной, ну прямо как с обложки журнала «Дом и Сад», и начали знакомиться. Филип и Дениз сидели, не выпуская из рук свои стаканы с выпивкой, как будто опасались, что их могут украсть. У всех на лицах застыли улыбки.
– А на брови это у тебя что? –поинтересовался Джош.
Я поднял руку и коснулся пальцем тонкую золотую петельку. – Это колечко, – пояснил я. – Ну, типа серёжки для уха, только она у меня на брови.
На этом в гостиной повисло томительное молчание, такое долгое, что младшенький племяш, Джефф, казалось, уже вот-вот не выдержит и заплачет.
– И зачем? – наконец, спросил Джош, и Филип прыснул, после чего, не в силах сдержаться, я и сам захохотал. Ничего страшного. Все нормально. Мы здесь все свои – Филип мне брат, Дениз –невестка, а эти малыши в детских джинсах модного брэнда «Guess» с настежь-распахнутыми лицами – племянники. Всё ещё продолжая смеяться, я пожал плечами. – Затем, что это клёво, – ответил я, игнорируя посланный мне укоризненный взгляд брата.
Позже, после того, как я, сам не знаю как втиснувшись на верхнее место детской кровати, почитал племяшам какой-то рассказ доктора Суса, который включил в моем мозгу все возможные сигналы тревоги, мы с братом и невесткой собрались, чтобы за кофе и рулетом с корицей обсудить моё будущее, а точнее, самое ближайшее будущее, то, что ждёт меня завтра в восемь утра в клинике брата. А светила мне там, невзирая на три года учёбы в колледже, музыкальную эрудицию и семейные связи, должность самого младшего лаборанта, обязанного мыть пробирки из-под анализов, мести полы и очищать хромированные кюветы от всевозможных отходов, оставленных на них моим братом и его коллегами по окончании их «процедур».
– Ладно, – сказал я. – Хорошо. Я справлюсь с этим.
Дениз в полосатом халате, таком просторном, что мог бы приютить целую ораву, устроилась на диване, поджав под себя ноги. – Ещё на прошлой неделе у Филипа был один черный парень, устроился на полную неделю, милейший человечек, каких только поискать, и к тому же такой толковый, ну очень толковый, да вот беда, он … не выдержал…
С того места, где она осеклась, эстафету подхватил голос Филипа из затененного конца дивана. – Он переметнулся на что-то получше, – сообщил он, методично рассматривая меня через прозрачные стены своих очков. – Вынужден признать, что эта работа не требует высоких умственных способностей... да и не стимулирует развитие таковых, но видишь ли, братик, это ведь только начало, ну и потом…
– Да, я знаю, – подхватил я, – как там говорится: «У попрошайки нет права выбора». – Я хотел ещё что-нибудь добавить для смягчения своей реакции – мне не хотелось, чтобы у него сложилось впечатление, будто я напрочь лишен благодарности, поскольку таковая у меня имелась ... увы, такой возможности судьба мне не дала – как назло ровно в этот миг раздался телефонный звонок. Я быстро глянул в направлении звука – он совсем не походил на звонок, а больше напоминал блеяние «бе-е-е-е-е», – и увидел, как мой брат с женой в ужасе уставились друг другу в глаза с таким видом, будто бы здесь только что рванула бомба. Все застыли как вкопанные. Я насчитал ещё пару сигналов, прежде чем Дениз, словно очнувшись, спросила: – Как думаешь, кому это неймётся в такой-то поздний час? – на что мой брат Филип, владелец несуразно-огромных очков, отступающей линии волос на голове и собственной одноименной медклиники в пригороде Детройта, ответил: – Никому. Не бери в голову, забудь.
И это выглядело как-то нелепо, поскольку мы сидели молча и слушали, как телефон звонит снова и снова, и так как минимум раз двадцать, пока тот, кто пытался дозвониться, наконец, не сдался. Истекла ещё одна минута, в наших ушах гудела тишина, и вот Филип встал и, глянув на часы, спросил: – Ну что, пора на боковую?
Не то, чтоб я был каким-то особенно глупым – точно, не глупее других, – и, конечно же, я не был отпетым уголовником. Просто вышло так, что запустив школу ради рок-группы, которой я отдал весь свой запал, а она тем не менее, не продержавшись и года, развалилась, я начал вязнуть в густой трясине безнадеги и так оно одно за другое пошло-поехало. Я менял места работы как перчатки. Убивал кучу времени на диване, перескакивая с канала на канал и пролистывая книги, которые для меня что-то значили. Я находил и терял женщин. И вот я пришел к выводу, что втягивание через нос дорожки дури, – это способ для «чайника», неэкономный и расточительный. Так что я стал по вечерам покуривать косячки, вначале – два-три, затем – пять-шесть раз в неделю, и наконец я стал делать это ежедневно и по нескольку раз в день. А что такого? Так мне тогда казалось. Конечно. Вот я и угодил в Мичиган, пытаясь начать все с нуля.
Так вот. Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы раскусить причину, по которой мои брат с невесткой накануне игнорировали телефонные звонки – это выяснилось уже в 7:45 следующего утра, когда мы с братом свернули на автопарковку во дворе его медклиники. Поскольку по времени Западного побережья было ещё только 4:45, то я, конечно же, ещё дремал, и даже от самой мысли, чтобы в такое время проснуться, у меня начинала раскалываться башка, не говоря уже о том, чтобы и в самом деле пережить это. Пейзаж заиндевелыми окнами был мрачен – в воздухе висела какая-то морозная дымка цвета лимонного мороженного. На деревьях, как я видел, листва за ночь не отросла, а бордюры тротуаров были сплошь укрыты слоем ледяной грязи.
