Читаем Из-за девченки онлайн бесплатно

Рано утром первого сентября Рублев глянул в окно: неба затянуло чем-то похожим на грязноватую марлю. Уже собрался в школу, и — здрасьте! — пошел мелкий, угнетающе беззвучный дождь. Пришлось срочно надевать нейлоновую куртку с капюшоном, которую прислали с оказией дорогие родители. Куртка ему активно не нравилась: траурно-черная, с белыми иероглифами на спине. Ходи и думай, что там написано...

Но вот он вышел из дома (с ума сойти какого длинного, прозванного поэтому «китайской стеной»), и на душе стало немного легче. Не одному ему топать по такой мокреди. Из всех шестнадцати подъездов валил учащийся народ — от бодреньких зародышей из первых классов до высоченных, чуть ниже Останкинской телебашни десятиклассников... Бон и Севка Барсуков, дворовый его приятель, на что лентяй несусветный, и тот решил сегодня не опаздывать. Что значит первый день учебы.

Салютнул Севке рукой.

— Как жизнь?! — издалека спросил Барсуков.

— В полосочку,— уклончиво ответил Рублев и подался в свою сторону.

Они с Севкой учатся в разных школах. Его, Рублева, родители устроили в специальную. Нижайший поклон им за это...

Около школы сиротливо мокли жиденькие березки — детища весенних воскресников. Под скатами крыши, недовольно потряхивая головами, сидели голуби. А в самой школе уже происходило могучее коловращение классов. На всех этажах и лестничных переходах стоял невероятный гвалт. Говорили сразу все, и все при этом друг друга слушали.

Что-то крича, бегали, сплачивали ряды учителя. Они широко открывали рты, но их, как в немом кино, не было слышно... Из-за непогоды линейку решено было проводить не во дворе, как обычно, а в самой школе. Пришлось ученические ряды вписывать в прямоугольник холла, фланги распределять на втором этаже.

— Восьмой «А» строится у раздевалки! — услышал Рублев и нехотя стал пробиваться сквозь галдящую, смеющуюся толпу к своим.

Весь его сурово-снисходительный вид как бы отрезвлял: чему радуетесь, как папуасы? Сегодня попрыгаем, почешем языки, а уже завтра застонем от учебной перегрузки. Набавили часов по английскому. Ввели факультативы по истории, литературе. Перспектива такая, что не разгуляешься...

Он не выспался и был не в духе. Лег поздно: в последний день каникул до одури крутил любимые диски и записи. А в четыре утра его разбудил телефон. По леденящему душу вою в трубке догадался, что разговор будет вестись через спутник. Пока операторы двух материков искали место, чтобы скрестить свои радиошпаги, он придавил телефон ухом и уснул.

— Сынуля! — вдруг позвал его отец. Рублев обалдело отлепился от подушки. Отца нигде не было. Его голос, как жук в спичечной коробке, скребся в трубке.— Ты слышишь меня, сынуля?!

— Ага! — заорал он.

— Поздравляем с началом учебного года! Учись на одни пятерки!

— Ланна,— пообещал сынуля. И спросил:— Как вы там?

Как они живут, как чувствуют себя? Можно сказать, ничего. Жара спадает. Меньше стало москитов. Монтаж идет своим ходом. Недавно дирекция завода устроила для них поездку в джунгли. Ехали на слонах... Есть также новость, которая, наверное, не обрадует его: им продлили визу. Но пусть он раньше времени не горюет. У них там в следующем году открывается девятый класс. Так что надо теперь лишь дотерпеть до весны...

Потом трубку взяла мать. Послушала сверхлаконичные ответы сына и через тысячи разделявших их миль со вздохом отметила:

— Все еще заикаешься...

— Это тебе п-показалось, мамуля,— успокоил он ее.

В это время телефонистка предупредила, что время разговора истекло. Мать попрощалась, и в трубке стало тихо, как в гробу.

— Они звонили? — заглянула в его комнату проснувшаяся, со сна еще более старая бабуля.

— Они,— коротко ответил он и натянул на голову одеяло.

— Когда приезжают?

— Скоро. Примерно через год...

Больше она ни о чем не спросила. Лишь огорченно вздохнула, зачем-то помянула господа и ушла к себе.

После звонка он, как ни старался, не мог уснуть. Не то чтобы расстроился. Просто стало не по себе. В принципе он уже привык жить без них. Уезжали-то они всего на один год. А прошло два с половиной. Ну и ладно. Если им продлили визу, значит, у них все в ажуре. Пусть работают, пусть катаются на слонах. А ему и тут неплохо. Бабуля (родители ее за день до своего отъезда привезли из деревни и поселили с ним) оказалась замечательной старушкой. Жить его, слава богу, не учит. В дневнике не копается. Да и что она в нем со своими тремя классами поняла бы? Где, с кем и до какого часа он пропадает — сама говорит: «Не мое дело». То есть рассуждает, как передовой современный человек! А туда поедешь, отец с матерью с утра до вечера будут обрабатывать: не сутулься, не читай во время еды, не носи такую прическу, не... И нзчнет-ся самая настоящая не-жизнь...

— Здорово, Колюня! — услышал Рублев за спиной знакомый, с чуть окающим, немосковским выговором голос. Обернулся.

— К-коробок? — Глазам своим не поверил, как изменился Валерка Коробкин, его одноклассник и дружок. Загорел, вытянулся, усики появились, и стал еще красивее, чем был. Готовый кадр для загса! — Ну ты и дал свечу! — Протянул руку и изобразил великое страдание, когда Валерий легко давнул ему кисть.— Поделись с другом, что ты такое летом ел?

— Ничего особенного,— простодушно улыбнулся Коробкин. Он и раньше многие Колюнины шуточки принимал за чистую монету.

— Я тебе летом раз пять звонил. Где ты был?

— Я?.. В своей родной Заверняевке был…

— Представь, и я с бабулей в деревню ездил! — обрадозался Колюня, что не один он скучно пропел лето.— Но больше не поеду. Там, понимаешь, почти одни старухи остались...

— А я вот так доволен! — показал Валерий выше головы.— Почти полторы сотни на сенокосе заработал...

— Ух ты! — Колюня завистливо оглядел Коробкина с ног до головы.— Гульнем?

— Чего?— не понял его Валерий.

— Я говорю: новенькая в нашей школе появилась.

— Где?

— За тобой стоит... слева, с цветами...

Новенькая одиноко стояла среди толпы с букетом сиреневых астр. Она была красивой девчонкой. Это Колюня сразу усвоил. А на ее длинную, изящно изогнутую шею он даже засмотрелся, разговаривая с дружком. Он видел такие шеи на старинных картинах, в кинофильмах на исторические темы, а в жизни еще не встречал. Кажется, их называют лебедиными. И глазища у этой девчонки, отметил он сразу, люкс. Большие, темные, с симпатичной раскосинкой. В них, как в зеркале, все хорошо отражается в цвете. Вот поднесла она к лицу астры — и глаза ее стали сиренево-темными...

— Ничего богиня? — толкнул он в плечо Валерия.

Тот обернулся, бросил короткий, боязливый взгляд на новенькую и сказал:

— Так себе. Тонкая очень...

— Сам ты урод! — возмутился Колюня.

— А чего в ней? Одни глаза...

— А шея, идиот? А волосы?

— Как хочешь, она не в моем вкусе...

— Вот и видно, что ты с сенокоса вернулся!

— А при чем тут это?

— При том, что ни черта в женщинах не понимаешь!

— Ты у нас большой знаток...

— Представь!— не хотел кончать спора Колюня.— Посмотри на нашу Светку,— кивнул он на проходившую невдалеке от них одноклассницу Зарецкую.— Идет гордая, неприступная. А на уме что? Одна любовь!

— Глупости говоришь,— защитил одноклассницу Валерий.— Она совсем не такая...

— Ты чего?! Юмора не понимаешь?

— А,— махнул рукой Валерий,— тебя не поймешь, когда ты серьезно, когда просто болтаешь.

— Чего ты разорался?! — оскорбился Колюня, хотя, если быть справедливым, из них двоих орал один он.— Плевал я хоть на ту, хоть на эту. Они меня не интересуют...

— Плевал?! — Валерий понизил голос и посмотрел по сторонам.— Думаешь, я не знаю, кто в прошлом году в класс принес фотографию голой женщины? Скажи спасибо, что я на совете промолчал.

— Валера,— шаркнул ногой Колюня,— ты спас мою честь.

— Считай, что мы квиты,— еле стерпел Валерий издевку.— Помнишь, попались у «Метрополя», а ты все взял на себя?

Колюня помнил. Это было в шестом классе, Около этой гостиницы они выменивали у иностранных туристов советские почтовые марки на фломастеры. Когда их обоих привели в дружину, Колюня сразу вывел Коробкина из игры, сказав, что тот просто стоял рядом.

— А знаешь, почему я тогда все взял на себя? — Рублев злобно усмехнулся.— Чтобы ты рта не открывал. Как честный маменькин сынок, мог все испортить. А я, если помнишь, насвистел им про то, про се, капнул слезкой на протокол, и нас отпустили...

— Знаешь что?! — Коробкин вдруг всей своей покрупневшей за лето фигурой угрожающе надвинулся ка Колюню.— Еще раз назовешь меня маменькиным сынком — я тебе морду набью...

...В это же самое время в кабинете директора школы происходило объяснение. Выражаясь языком дипломатических протоколов, в нем принимали участие директор Всеволод Николаевич, оба завуча и предместкома Ольга Михайловна, она же ботаника  и зоология, с одной стороны, и Наталья Георгиевна, литература и русский язык,— с другой.

— Поймите, это невозможно: оставить класс на целый год без руководства! — с расширенными глазами внушала Ольга Михайловна — женщина, несмотря на чрезвычайную полноту, очень энергичная и настойчивая.— Придется вам, Наталья Георгиевна, расстаться с вольной казацкой жизнью и взять этот класс...

— Не могу,— подчеркнуто любезно ответила ей учительница.— У меня ребенок…

— У Людмилы Сергеевны тоже ребенок,— строго напомнила ей одна из завучей,— Но она руководит, да еще каким классом! И в школе с ними работает и в походы ходит. Чего вам рассказывать? Сами знаете...

— Людмиле Сергеевне легче: у нее есть муж,— еще любезнее ответила Наталья Георгиевна, человек, сразу видно, сложного характера.— Кроме того, позвольте вас спросить, почему вопрос об этом вы ставите сегодня, первого сентября, а не весной когда у меня была возможность поискать работу в другой школе?

— Интересная вы женщина! — изумилась завуч.— Кто же знал, что Агнесса Петровна уйдет в декрет?

— Скажите лучше,— догадалась Ольга Михайловна,— что не хотите руководить!

— Если вам это доставит удовольствие — да,— не замедлила с ответом Наталья Георгиевна.

Всеволод Николаевич сидел за своим столом и в перепалку женщин не вступал. Он заранее знал, чем все кончится, но не мешал сторонам высказать свои точки зрения и излить чувства.

— В чем-то я понимаю Наталью Георгиевну,— взял наконец слово директор.— Она хороший специалист, любит свой предмет и хочет сосредоточить на нем все свое внимание...— Директор скользнул взглядом по лицам заместительниц, чтобы угадать их настроение.— Предлагаю такое решение: этим классом руководить буду я...

На только что белых, отвердевших от волнения щеках Натальи Георгиевны выступил румянец благодарности.

— Но совсем, Наталья Георгиевна,— продолжал он говорить, поглаживая себя по седенькой головке,— отстраняться от воспитательной работы мы вам не позволим. Придется в этом году заняться подготовкой и проведением смотра художественной самодеятельности учащихся. Как вы на это смотрите?

Некоторое время учительница сраженно молчала.

— Я согласна,— не поднимая глаз наконец ответила она.— Но давайте назовем это как-нибудь иначе. Смотр в прошлом году, в позапрошлом… это уже всем навязло, Фестиваль искусств — годится?

— Господи! — радостно колыхнулась Ольга Михайловна, Смотры были закреплены обычно за ней,— Не все ли равно, как это называть?

— Считаю вопрос решенным,— поглядел на часы Всеволод Николаевич и встал.

До начала линейки оставалась одна минута.

...Рублев и Коробкин несколько увлеклись выяснением отношений. В решительный момент к ним подбежала легкая, как девчонка, их классная руководительница.

— Эй, друзья?— заглянула она тому и другому в глаза.— Вы это что?

— По одному вопросу разошлись, Людмила Сергеевна,— с мрачной ухмылкой доложил ей Рублев.

— По какому? — встрепенулась она.

— По женскому.

— Рублев...— неодобрительно покачала она головой.— Я думала, за лето ты станешь серьезнее... А это что такое?! — вытащила она из его кармана и показала дорожные шахматы.

— Сейчас...— Рублев близоруко склонился и с надеждой спросил:— Шахматы?

— Трепло несчастное,— не сдержала улыбки учительница. Вернула шахматы и предупредила: — Если я услышу, что вы играете на уроках, я вас мигом рассажу!..

Заметив, что Всеволод Николаевич уже стоит у микрофона и ждет полной тишины, она впихнула поссорившихся дружков в шеренгу и побежала к толпе учительниц, которые выстроились за директором.

— Дорогие ребята! — с чувством начал Всеволод Николаевич.— Сегодня чудесный день!..

Вся линейка отозвалась взрывом развеселого хохота: за окном от дождя и хмари было темно, как в сумерках.

— Я знал, что вы именно так отреагируете,— хитро глянул на ряды школьников директор.— Но день-то действительно чудесный! Первый день нового учебного года. Мы начинаем борьбу за прочные знания, за крепкую дисциплину...

До конца линейки на Колюниных устах играла недоуменная улыбочка. Ну и психом заделался Коробок! Совсем перестал понимать шутку. И это после каникул и здорового физического труда на сенокосе! А что будет потом? Ой-ой... В то же время Колюня сам не вполне понимал, из-за чего он прицепился к Валерию. Может, попадись ему под руку кто-нибудь другой — он бы на другом отыгрался? Что-то с настроением происходит. На днях ехал в автобусе, опустил пятак в кассу, а билета не получил. Так это его взбесило, что стал кулаком бить по автомату, словно тот личным врагом был. Бил, пока какой-то здоровенный дядя не схватил за ворот -и на следующей остановке не вытолкал на тротуар.

Внешние данные Рублева таковы. Рост — типичный для акселератов наших дней, что-то около 180 см. Фигура худощавая, вернее сказать, костлявая. Плечи, локти, колени заострены. Каждый позвонок на спине проглядывает шипом, Волосы ярко-рыжие, нос вздернутый. Глаза точно такого же блекло-голубого цвета, как, прошу простить за сравнение, у много раз стиранных джинсов.

В детстве его как только не называли. И Колькой, и Ником, и Рублем, и Копейкой. Но вот все отсеялось и навсегда закрепилось, как припечаталось: Колюня. Это имечко он получил за свой острый язычок. Хотя из-за заикания почти каждая фраза у него рождается а муках. По лицу пробегает судорога, голову бросает из стороны в сторону... Зато у Рублева всегда в запасе секунда-две, чтобы подобрать слово поточнее и поострее и потом поглубже вогнать его в душу противника!..

Все было бы ничего, жалься он лишь в порядке самообороны. Увы, Колюня обычно нападал первым. И жалил с удовольствием и написанным на лице убеждением, будто для того и родился на свет, чтобы указывать другим на их недостатки.