Читаем Из темноты онлайн бесплатно

Наверное, здесь следует чуть-чуть прерваться, чтобы внести ясность и, пожалуй, представиться. Как вы уже догадались, зовут меня Алексей, фамилия моя обычная и вряд ли ее упоминание добавит что-нибудь в наше повествование. Родился я в далеком 1975 году, в небольшом городке со странным названием – Няндома. Вскоре наша семья переехала в Архангельск, где мои родители продолжали работать на железной дороге: папа инженером, а мама специалистом в отделе экономики. Жили мы в маленькой двухкомнатной квартирке, в типичной пятиэтажке на краю города. Лета я проводил в родной Няндоме, гостя у бабушки с дедушкой, и как все советские семьи, иногда мы ездили на юг, в Сочи.

Память моя о том периоде моей жизни весьма отрывчата, наверное, в силу натуральных причин, а может быть и потому, что гораздо более яркие воспоминания юности просто вытеснили из головы картинки периода детства. Я помню, что ребеночком я рос спокойным, рано научился читать и играть в карты. Мне с детства нравилась ловить рыбу – и дедушка и отец часто брали меня с собой на рыбалку. Как и все соседские ребята я катался на велике, гонял во дворе мяч, пропадал на рыбалках и в лесу, собирая грибы и ягоды, а зимой мы катались на санках и коньках, играли в снежки, а став постарше – в хоккей.

Я с детства любил книги. Рано научившись читать, я читал запоем, проглатывая страницу за страницей почти все что попадалось мне под руки. Странным образом, тогда книги были и дефицитом, и фетишем одновременно – их невозможно было купить, но у всех они были. Кроме нас. Отец почему-то скептически относился к идее владения беллетристикой. Наш книжный шкаф был заставлен «полезной» литературой, фолианты типа «Справочник молодого намотчика трансформаторов» или «Классификатор транзисторов на основе кремниевых соединений» нестройными рядами заполняли его полки. К счастью, городская библиотека и домашние собрания родителей моих друзей и знакомых моих родителей, позволяли мне иметь возможность читать постоянно, перемешивая детскую литературу с приключенческими романами, историческими книгами и классическими произведениями.

Семья у нас была дружная. Когда мне было пять лет у меня появился младший брат, а вскоре мы переехали в новую квартиру поближе к центру города. В нашем микрорайоне все было новым или даже еще только строилось. Новая школа, в которую я пошел, была самой новой и самой большой в городе, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Учеба давалась мне легко – помогало умение быстро читать и хорошая память. С одноклассниками отношения у меня складывались нормальные – друзья были, а конфликтов особых не было. Правда, к несчастью, мое увлечение чтением привело к тому, что я стал плохо видеть, и поэтому с третьего класса мне пришлось носить очки.

Между делом, отец обучал меня навыкам, полезным для жизни, ненавязчиво, но постоянно, шлифуя свои собственные знания и передавая по наследству мудрость поколений поморских крестьян. Я чувствовал себя в лесу как дома, никогда не терялся, двигался почти бесшумно, умел даже зимой разжечь костер с одной спички, знал снасти, повадки рыб и зверей, разбирался в грибах и ягодах, умел держать в руках и нож и топор. Вдоволь пришлось и покопаться в земле на огородах. Позже отец обучил меня столярному делу, и мы сами мастерили нехитрую мебель для кухни, я знал и слесарное дело немного. Когда я стал постарше он научил меня основам радиотехники, я мог читать и паять довольно сложные схемы – свой первый компьютер («РК-87») я спаял, когда мне было двенадцать лет. Он правда так никогда и не заработал, но я до сих пор думаю, что, детали мне попались бракованные!

В октябре 1987 года я побывал в пионерском лагере «Артек». Уж не знаю за какие заслуги меня выбрали, наверное, просто на школу пришла разнарядка отправить мальчика 12 лет. Учился я на пятерки, косяков вроде тогда за мной не числилось, наверное, поэтому и выбрали. До этого в пионерлагере я был только один раз и не могу сказать, что мне там понравилось. Но «Артек» это совсем другое дело, думал я, садясь в поезд. Эта поездка если не перевернула мое представления о мире, то по крайней мере заставила о многом задуматься. Уже тогда стали проявляться первые признаки упадка – и не только в виде трещин на монументе дружбы народов, но и в неловком отходе от пропаганды коммунистических догм – того, ради чего этот лагерь, да и все пионерское движение были созданы. Вернувшись, я был назначен председателем совета дружины в нашей школе, и мог в течение года наблюдать процесс разложения пионерской организации, да и всей советской системы в целом.

Вместе с пропагандой терялось и многое хорошее – кружки и секции, возможность ходить в бассейн, турнир кожаный мяч, например. Как-то сразу все вокруг рушилось и ветшало. Может мы просто росли, становились больше, а все вокруг нас мельчало? Жизнь в Архангельске и раньше была не сахар, а тут наступил вообще полный пиздец – я помню, что в 1989 в Няндоме ввели талоны на хлеб. Не было ничего. Народ кормился с лесов, суша грибы и рыбу, заготавливая на зиму картошку и прочую снедь. Когда мне было пятнадцать лет, деньги были не нужны – их просто невозможно было потратить, только на видеосалоны да на отстойные пирожки, которые изредка продавали в столовках.

Все начали воровать – почему-то тот, кто мог хоть что-то украсть, вдруг становился предметом общей зависти. Люди озлобились. Все плевали на милицию и любое проявление власти. Все подъезды обоссали, стекла выбили, выкручивали лампочки в подъездах и гвозди из скамеек в парке. Блядской дачное движение привело к тому, что лучшие ресурсы страны – доктора, инженеры, врачи как рабы копались в говняных торфяниках, пытаясь вырастить мешок картошки, в то время как совхозные поля зарастали сорняками. Не миновало это и нас, правда, в меньшей степени, чем многих моих друзей.

Впервые я устроился работать, когда мне было четырнадцать. Няндомский пищекомбинат нанял нас на прополку свеклы в подшефном совхозе. После двух недель адского труда я гордо держал в кармане 20 рублей, которые потратил на наручные часы. Я работал (или лучше сказать подрабатывал) каждое лето, трудясь в основном на стройках и прочих не требующих большой квалификации работах. В 1990 я провел все лето под Питером, выращивая огурцы и клубнику в совхозе, где моя тетя работала бухгалтером.

Девальвация, инфляция, потеря вкладов, дефицит, очереди… Спасибо моим родителям, не знаю, каким образом в те годы мама доставала продукты, но у нас всегда было достаточно еды в доме. Отдельное спасибо отцу, что он не сломался в те трудные годы, не запил как многие его сверстники, не опустился, воспитал нас с братом нормальными людьми, с не искорёженной моралью, четко объясняя, границы добра и зла и относительность всего нас окружавшего. Его простые, но верные советы, часто помогали мне и в будущем, когда сиюминутность происходящего порой не позволяла увидеть и понять причины событий, и просто приходилось действовать наугад.

К тому моменту, когда я пошел в выпускной класс, учебы превратилась во что-то довольно абстрактное. Некоторые предметы, такие как история, обществоведение и литература практически перестали существовать. Учителя уже не знали, чему нас учить, а мы, чувствуя это, совсем не хотели учиться. Слово дисциплина ни в каком смысле в нашей школе не употреблялось. Более того, это здание уже сложно было назвать школой – после того как один двоечник выбил все стекла на втором этаже, их из-за отсутствия денег просто забили картонными листами. Окна на первом продержались ненамного дольше. Зимой все сидели в куртках и шубах, а при сильных морозах паста в ручках замерзала.

У нас было шесть параллельных классов, и, пытаясь внести хоть какое-то разнообразие в скучную жизнь, ребята устраивали кулачные бои по типу бойцовского клуба: по пять лучших бойцов из каждого класса дрались стенку на стенку в близлежащем садике. Меня, к счастью или сожалению, в команду не брали, были бойцы гораздо лучше меня, но от межрайонных драк даже мне было не отвертеться. Я помню однажды зимой, посреди урока в класс вошел директор школы и трагическим голосом сообщил, что по данным милиции, сегодня в наш район придут хулиганы из соседнего района и будут бить всех, кто попадется под руку. Поэтому, сказал он, все должны сидеть дома и на улицу не высовываться. Через пять минут на перемене, один из школьных хулиганов обстоятельно втолковывал мужской половине класса, что сбор сил для отпора соседским хулиганам будет проводиться на пустыре за строящейся больницей, а уклонисты будут потом сурово наказаны. Нас собралось человек двести и только появление большого числа милиции предотвратило массовое побоище.

Взрослея в культуре апокалиптического анархизма, мы не могли не замечать все пороки общества. Но, наверное, пионерское детство несколько притормозило нашу деградацию. Токсикомания, алкоголизм, наркотики становились частью окружающей нас жизни, но мы с друзьями продолжали играть в футбол, просто сидеть во дворе, играя в дурака или травя истории. В глубине души каждый из нас мечтал, что жизнь наладится, может быть не для всех, но для него точно. Надежда угасала медленно, но верно. В какой-то степени всеобщий уровень разрухи сделал легкие пороки труднодоступными – невозможно было купить сигарет ни за какие деньги, выпивка была столь отвратительного качества, что, попробовав ее раз, тяга к алкоголю пропадала надолго. Но не навсегда… Постепенно курили почти поголовно (я начал когда мне исполнилось шестнадцать), пьянки регулярно устраивались летом, когда не было проблем с помещениями, а зимой мы большинство времени либо сидели в подъездах, играя в карты, либо лазали по подвалам, пока их окончательно не засрали бомжи.

Недостаток пространства сказывался и на отношениях с нежным полом. Мало у кого из моих друзей были подруги. Любовь во время чумы, странна – живя моментом и не рискую мечтнуть, сложно удержаться вместе посреди засасывающей жижи бытового отстоя и морального декаданса. Я, во всяком случае, если и испытывал некие романтические чувства, то их воплощения были смешны. На дискотеку тогда ходили подраться, да и не было никаких дискотек. Те несколько дней рождений, которые отмечались в смешанных компаниях, можно было пересчитать по пальцам, и все это было по-детски нелепо.

Тогда в моей жизни появилась музыка. Для начала я два года уламывал родителей купить домой магнитофон. После того как «Маяк-232» был приобретен, я столкнулся с нереальной проблемой отсутствия кассет. Сначала их просто невозможно было купить, потом в продаже они появились, но по таким ценам, что на свою зарплату, мама могла купить пять, максимум шесть кассет. Поэтому первые годы моя коллекция музыки умещалась на трех шестидесятиминутных кассетах. После очередного лета в Няндоме, где единственной «музыкой» на протяжение всего лета были двенадцать альбомов группы «Ласковый Май» и один, но очень хороший, альбом группы «Мальчишник», я решил поэкспериментировать. Так в моей жизни появился хэви-метал. Начав, с Accept и Iron Maiden, я быстро дошел до Металлики. Когда в своем очередном выпуске журнал «Ровесник» на последней странице напечатал текст “Master of Puppets”, я был окончательно обращен в новую веру. Вместе с моим школьным приятелем мы погрузились в тогда еще полуандеграундный мир металла. Обменивались записями, текстами, фотографиями, откуда-то доставали новые альбомы, брали у кого-то послушать пластинки и даже начали выпускать в классе стенгазету «Кое-что о хэви-металл» неся в массы железные чувства.

Мой приятель довольно скоро научился неплохо играть на гитаре (помогли три года занятий в музыкальной школе по классу баяна). А у меня, хоть убей, ничего не получалось. И это при том, что мой папа был супергитаристом, говорят, он в молодости даже играл в какой-то группе, выступая с каверами битлов и роллингов… Во всяком случае, любую мелодию он мог наиграть всего лишь один раз прослушав оригинал. А мне как будто медведь на ухо наступил! Но я старался. Потом мы перешли на следующий уровень – где-то нашли старые электрогитары и, самостоятельно доведя их до ума, спаяв примочки и переделав усилители, мы уже могли извергать довольно громогласные звуки, правда больше напоминавшие зубовный скрежет, нежели музыку. Вообще, Север всегда располагал к тяжелым музыкальным формам, а в то время петь о любви и дружбе, стоя по пояс в гное полуразложившегося социального организма, выглядело бы верхом цинизма. Я никогда не забуду один из концертов, который проходил в зале клуба общества глухих. Хэдлайнером был самый популярный тогда у нас коллектив под ёмким названием «Гитлер», но мне больше нравились ребята из «Аскариды» особенно их песня, положенная на битловскую “Back in the USSR”. Не знаю, кто был автором, по-моему, гитарист Дизель, но вот этот текст, который вполне отражает наши мысли тех лет:

На стенке лысый пидорас в рамке золотой висит

Исподлобья смотрит паразит, козлиной бородой шуршит

Fucking USSR, you know how fucked up you’re boy

Fucking US, fucking US, fucking USSR

Свято верил мальчик в коммунизм, умен не по годам он был

Бумаги кучу исписал и к счастью путь нам показал

Fucking USSR, you know how fucked up you’re boy

Fucking US, fucking US, fucking USSR

В тюрьме в дерьме полжизни он провел и Маркса сочинения читал

Потом всех лихо наебал, и власть к своим рукам забрал

Fucking USSR, you know how fucked up you’re boy

Fucking US, fucking US, fucking USSR

На смену ему другой ебун пришел

С обосранною лысою башкой

Без бумажки пару слов он прочитал

Всех предыдущих круто обосрал

Басни о пиздатой жизни распевал

В говно воткнул нас головой

Fucking USSR…