Читаем Из огня да в полымя онлайн бесплатно

Девятое мая. Накрапывает дождь. С утра гремит музыка в школе, что на нашей улице. Вот и у Дома офицеров запели медные трубы. Народ — и стар и млад — потянулся в центр города. Собрался и я. Как обычно, иду к Неизвестному Солдату. По дороге размышляю, кого встречу у Дома офицеров, у Вечного огня. Мысленно вернулся к утреннему телефонному звонку.

— Это Мария Васильевна Бультякова. Поздравляю вас…

Голос необычный, взволнованный, прерывистый.

— Не вы, а я вас должен поздравлять. Вы бывшая подпольщица, вы, как никто другой…

— Ой, спасибо, — перебила меня Мария Васильевна. — Только не привыкла я к поздравлениям. Забыта я. Никто не вспоминает. Никто. Ни открытки поздравительной, ни приглашения на собрание ветеранов, ни цветочка аленького. Давненько и вы не заходили. Болею вот. Помру и всю горькую правду унесу с собой. Хочу побеседовать. Хочу вам отдать кое-какие записи мои, копии документов, переписку с Куприяновым и Андроповым. Придёте?

— Хоть завтра. Я совершенно свободный человек — на пенсию вышел.

— Завтра? Приходите завтра. Буду ждать.

В большой квартире — большая семья: дочь, внучка, правнуки. Детский смех, громкая музыка. В комнатке Марии Васильевны на широком подоконнике дремлет огромный белый кот. Мой приход ему навряд ли нравится. Мария Васильевна не знает, куда меня посадить. Она явно волнуется, речь ее тороплива, сбивчива, а лицо по-прежнему хранит следы былой красоты. Вот только руки… Темные, толстые вены проступили так отчётливо, как это бывает у крестьян. Натрудились руки славной Марии Васильевны за восемь десятков лет непростой жизни. И сегодня она опора в доме. Обед приготовит и правнуков в школу отправит и встретит, накормит. Барсику молочка свежего в чистую мисочку нальет — он ее любит пуще всех жильцов.

Скромная узкая кровать. Над кроватью на цветной салфетке приколоты ордена и медали. У окна — столик. В его ящиках — письма, папки с грамотами. Грамот я насчитал более двадцати. Там же, в столе, большой черный кожаный довоенный портфель о двух замках. В нем — все главное: фотографии, документы.

— Вот самый главный, — вздохнув, подает мне Мария Васильевна изрядно потрепанный лист. — Это копия, а оригинал не так давно в наш краеведческий музей забрали. Зачем он им понадобился? Надо, говорят, для истории. Неужто надо, спросила я молодую девушку, сотрудницу музея. Надо, говорит, чтобы люди знали, какое бесправие творилось…

Вкладывает в папку этот памятный листок Мария Васильевна, а руки никак ее не слушаются. И словечка не может вымолвить — на глазах слезы, губы дрожат. Дабы как-то переключить разговор, беру со стола старые, на фирменном картоне царского времени, фотографии. Бородатый крепкий мужчина в черном сюртуке и сапогах сидит, а рядом, положив руку на его левое плечо, стоит красивая молодая женщина в сарафане.

— Это мои родители, — едва справившись с собой, говорит Мария Васильевна. — Отец Василий Иванович и матушка Анна Михайловна. Крестьяне потомственные, труженики вечные. Кулаками их объявили. Корова да лошадь — вот и кулаки. А то, что в семье шестеро детей, в расчет не брали.

Жили мы в деревеньке Ерши, это в сторону Тивдии, может, слыхали про каменные разработки? Тивдийский мрамор добывали, шел он для украшения Петербурга, для Исаакиевского собора.

Тридцать крепких изб стояло в Ершах. Не много, но и не мало. Истинно карельское село. Все по-карельски у нас говорили. Дом моего деда сгорел. Тогда отец в Питер подался, русскому языку научился, был вначале мальчиком на посылках. Потом плотничал. Денег заработал, вернулся в Ерши, дом хороший поставил с братьями.

Отец и мать в один год родились, в 1883-м. Какие работящие были! Никогда не сидели сложа руки. Мама рано померла, в сорок шесть лет. Вместе с дочерьми, сестрами моими, лен на поле убирала. Подняла три копенки льна и надорвалась. Верующая была, добрая. Грамоты не знала, очень печалилась от этого. Со слезами помирала, причитала: на кого детей, девочек моих ненаглядных, покину. Меня, пятилетнюю, бывало, прижмет к сердцу и не отпускает. Я на нее лицом похожа, а может, даже и характером. Покладистая она была, никогда не перечила никому.

Сестра старшая, Анастасия, тогда училась в Ленинграде, в институте советского строительства — послал сельский совет и комсомол толковую девушку. Забрала она меня к себе в чудо-город на Неве. Пожила я в общежитии у нее, потом у ее подруги, а уж потом передали меня в детдом. Два годочка в детдоме пробыла.

Сестра окончила институт, получила направление в Петрозаводск. Вдвоем они приехали: она и Павел Прокконен, у него тогда другая фамилия была — Прокофьев. В одночасье они институт окончили.

Мою Анастасию в Петрозаводске оставляют, а Прокофьева в Ругозеро посылают. Он уже семью имел в Петрозаводске. Упросил Анастасию поменяться. Та, конечно, согласилась, коль дело такое, семейное. Поехала в Ругозеро. Работала в райисполкоме, райкоме партии. Инициативная, умная, трудолюбивая. Всегда с людьми, всегда поможет, утешит. Позже избрали ее первым секретарем Ругозерского райкома партии. Обосновалась, обжилась. Анастасия носила фамилию мужа — Коллиева, замуж вышла еще до института. Отец присоветовал этого Коллиева, а он оказался пустым человеком. Настенька и разошлась с ним, детей у них не было, а фамилию не захотела менять, может, ей больше нравилась Коллиева, чем наша Бультяковы. «Будто из бутылки наливают — буль-буль-буль, — сказала она как-то. И добавила еще: — Какая-то не карельская у нас фамилия. А вот Коллиева — истинно карельская, северная. „Kolea“ — по-фински „холодный“. Холод я люблю, снег люблю, лыжи»…

В Ругозере под присмотром дорогой Настеньки, уважаемой Анастасии Васильевны, я училась с пятого по десятый классы. Десять классов окончила в памятном 1941 году.

Вечер выпускной помню хорошо. Радостные, молодые. «Счастье нас ждет впереди», — сказала я своей подружке Клаве Леоновой, когда мы пошли к фотомастеру на карточку сниматься. У меня еще косички были в десятом классе. С Клавой я крепко дружила, вместе в комсомол вступили, обе активные девушки были. Меня выбрали председателем ученического комитета. Хлопотное дело, конечно, но я старалась как могла. На сестру равнялась.

Весной из ЦК комсомола Карелии приехал в Ругозеро инструктор Ваня Павлов, приехал проводить обмен комсомольских билетов. Меня и Клаву определили ему в помощники, выписывать билеты. Учителя хвалили мой почерк, он и теперь еще неплохой, всё разобрать можно. С Ваней ездили по деревням, по лесопунктам. Как-то Ваня сказал моей Анастасии, что я готовый работник сектора учета.

Помню, как сейчас, были мы в Черном Пороге, билеты заполняли. Возвращаемся домой, и тут какие-то люди встречные едут на телеге, кричат нам: «Война! Война началась!» Я не поверила. Как же так? Ведь совсем недавно было в газетах заявление ТАСС, где подтверждалась наша дружба с Германией.

Приехали в Ругозеро, побежали в райком комсомола. Верно — война. Ну да ничего, мы им покажем, этим фашистам. Я окончила трехмесячные курсы сандружинниц при школе. Мне нравилась учеба на курсах, я во все вникала, многому научилась: и как перевязки делать, и как шину наложить, и как шприцем пользоваться.

А война все разгорается. Анастасия говорила на митинге слова товарища Ворошилова: «Будем бить фашистов на вражеской территории и разобьем их в пух и прах за пару месяцев».

Давно во мне родилась мечта — изучать реки и озера, болота и протоки. Откуда они берутся, как влияют на климат? Часто думала: почему в одних странах много воды, а в других нету даже кружки водицы, скажем, в той же жаркой пустыне Каракум? Значит, надо поделиться. Устранить несправедливость. Я занималась в школьной самодеятельности и читала со сцены такие стихи. Минуточку, вспомню:

Вот и я так думала — надо менять движение рек. Дать воду тем, кто в ней нуждается: и людям, и полям. Потому и решила подать документы на гидрологический факультет Ленинградского университета. Сестра меня поддержала. Твердила Настя: «Нужное дело. К тому же будешь жить в городе-музее, в городе Октября». Отослала я документы. Отослала и как бы забыла, ибо война уже и к нашему Ругозеру подступилась. Войска у нас появились, и бомбили нас финны.

В Беломорск начали уезжать разные организации, потом людей, семьи отправляли. Моя Анастасия Васильевна с ног сбилась. Сна лишилась, голос потеряла: создавали истребительный батальон, строили оборонительный рубеж, обучали молодых военному делу.

Я на последней машине выехала. Добралась в Беломорск, оттуда увезли нас в Выгостров. Месяц жили там. Туда и письмо мне переслали, пришедшее из университета. Писали, что документы, аттестат об окончании десятилетки у них останутся, что война скоро кончится и чтоб я сразу в Ленинград приезжала сдавать вступительные экзамены.

Помню, бомбили шлюзы, впервые видела, как низко-низко летели чужие самолеты.

Приехали за нами, повезли в Архангельскую область. Перед Нюхчей, не доезжая четырех километров, два паровоза нашего поезда сошли с рельсов. Эшелон был длинный, потому два паровоза дали, сцепили друг за дружкой. Паровозы скатились под откос. Видимо, был бомбой поврежден путь. Погибло много людей. Наш вагон очутился сверху, на других вагонах. Вот этот мой черный портфель каким-то образом слетел с полки, помешал вагонной двери захлопнуться, и благодаря этому мы выбрались.

Я нашла врачей, стала помогать им, перевязывала раны. Впервые увидела убитых, покалеченных, впервые мои руки были по локоть в крови.

Мы повезли раненых в Нюхчу. Там жили месяц. Наконец отправили нас в город Вельск Архангельской области. Старинный деревянный городок. Два дома кирпичных — клуб и школа. Устроилась я кассиром на строительстве железной дороги.

Мирно, тихо. Будто нет никакой войны. Пошла я в военкомат. Там глянули в мои документы: 7 июля 1941 года мне исполнилось 16 лет. Не стали даже разговаривать. В военкомате полно народу. Решила зайти вечером. Придумала: зайду со двора. Пришла, людей нету. Хожу по коридорам, в одном кабинете свет. Там военный сидит.

— Сейчас, когда наша великая страна в огне, — начала я бойко говорить, — я как комсомолка прошу отправить меня на фронт.

— Сколько тебе лет? — спросил военный.

— Шестнадцать, то есть восемнадцать, — прошептала я.

— Все ясно. Отправим, отправим. Прямо сейчас и отправлю. Покажи, как ты сюда вошла?

Повела я его коридорами, пришли к черному выходу. Он открыл дверь, взял меня за плечи, повернул и легонько толкнул:

— Отправляйся к своим куклам. Дорогу в военкомат забудь!

Стала я писать жалостливые письма сестре Анастасии. Обращалась к ней как к военному человеку, ее назначили комиссаром госпиталя, а потом уже официально как к депутату Верховного Совета Карело-Финской ССР. В письмах моих одно и то же: «Хочу на фронт. Хочу боевой работы».

Была у меня подружка Мотя Середина, ходили мы с ней в горком комсомола несколько раз. Ответ один и тот же:

— Вы у нас в списке. Очередь ваша еще не подошла…

Сестра прислала фотокарточку. Стоит в лесу, в шапке, шинель на ней ладно сидит, а на петлицах — три кубика: старший лейтенант. Пишет, что, вняв моим просьбам, она кое с кем переговорила, и, возможно, меня скоро вызовут в Беломорск.

И точно: приходит девушка из местного горкома комсомола. Идем с ней в горком, там подают мне телеграмму. Читаю ленты телеграфные, наклеенные на бланк, буквы прыгают: «Вызываются в Беломорск в распоряжение ЦК ЛКСМ на армейскую работу комсомолки Бультякова, Середина, Леонова. Секретарь ЦК ЛКСМ КФССР Андропов».

Поехали мы. Только вместо Леоновой с нами паренек один увязался, Витя Арсентьев, тоже шестнадцатилетний. Клава Леонова, не дождавшись вызова, добилась каким-то образом отправки на фронт, уехала из Вельска.

Добирались с приключениями. У нас ведь не было пропуска в прифронтовую зону. Правда, телеграмма помогала. Добирались пять суток до Беломорска.