Читаем Из истории индивидуализма онлайн бесплатно

Индивидуализм никогда не мог пожаловаться на то, что у него мало сторонников в передовых кругах русского общества. Это объясняется, быть-может, тем, что среди наших передовых людей всегда было много представителей владеющих классов; индивидуализм они всасывают с молоком матери; и когда наступает для них время теоретизирования, если оно наступает, то в теорию возводится прежде всего то настроение, какое насыщало атмосферу в годы бессознательного отношения к окружающему. Очень многие глубокие и даровитые мыслители оказываются не в состоянии понять, каким образом можно променять индивидуализм на другое мировоззрение и к противоположной точке зрения относятся с непостижимой горячностью.

Одной из самых заманчивых задач, ожидающих будущего историка русского общества, несомненно явится исследование о роли индивидуализма в русском общественном миропонимании и о различных его проявлениях. Этот вопрос несомненно будет поставлен и его нужно поставить; то или иное решение его осветит не одну важную сторону в истории русского общественного самосознания. У занимающего нас течения очевидно имеются какие-то твердые корни; иначе к нему не возвращались бы так охотно при всяком удобном случае.

О нем заговорили довольно оживленно, когда несколько лет назад с шумом и треском выступили новые пророки, люди нового искусства, поэты настроения или как они еще себя называют. Весь их торжественный выход носил немного опереточный характер, но, как явление, они были интересны, а они провозглашали индивидуализм, культ личности, не знающий границ, не останавливающийся ни перед чем. По этому случаю об индивидуализме поговорили, но повод был несерьезный, говорили не долго.

Теперь индивидуализм снова в большой моде. На этот раз возвращение к нему стоит в связи с более широким течением, с нео-идеализмом.

В своей последней формулировке индивидуализм является прежде всего научно-философской концепцией, дополняющей другие построения той же категории и представляет в себе некоторые интересные особенности. Эти особенности обусловливаются тем, что некоторые из новых апостолов индивидуализма пришли к нему от противоположной в общественном отношении точки зрения, и что этот переход сделался возможен благодаря этическому мосту, перекинутому между двумя, казалось, непримиримыми точками зрения. На этот раз однако я не собираюсь говорить о наших нео-идеалистах. Я вспомнил о них но одному внешнему обстоятельству. В любой руководящей статье той книги, которая уже сделалась своего рода кораном, в „Проблемах идеализма“ читатель встретится с необыкновенно высокой оценкой человеческой личности и может на досуге подивиться, до каких размеров доходит преклонение перед нею.

Вот эти современные эксцессы индивидуализма невольно заставляют вспоминать медовое время теоретического индивидуализма, провозглашенного общественной догмой, эпоху так называемого Возрождения1.

Нас теперь так часто зовут вернуться назад к какому-нибудь более или менее отдаленному моменту, что приглашение просто оглянуться назад, едва ли удивит кого-нибудь. Это совершенно безопасно и может оказаться небесполезным. Я припомню читателю некоторые черты итальянской культуры XIV—XVI веков, и попробую сделать из них выводы.

В апреле 1355 года два человека с трудом взбирались на гору Ванту2. Подъем был крутой, тропинки не имелось; приходилось карабкаться по голым скалам, цепляться за кустарники. Но трудности только разжигали наших путников; их товарищи уже отстали, выбившись из сил, а они упорно двигались вперед, все выше и выше. Наконец, не выдержал и младший; усталость сломила его, и он в изнеможении опустился на землю в тени большого камня. Другой, слегка отдохнув, продолжал подниматься. Это был Петрарка. Вот он достиг, наконец, вершины, и остановился, как очарованный... У ног его толпятся облака; вдали синеют снежные высоты Альп, серебристой лентой извивается внизу Рона; лучи заходящего солнца отражаются от блестящего зеркала Лионского залива. Петрарке даже кажется, что он может разглядеть туманные очертания берегов своей прекрасной родины, что он уже дышит воздухом Италии... Охваченный неизъяснимым восторгом, не будучи в состоянии разобраться в теснившихся в груди чувствах, стоял поэт, любуясь великолепной панорамой. Почти машинально руки его потянулись за постоянным спутником, небольшим томиком „Исповеди“ Блаженного Августина. Книга открылась на следующем месте. „И люди идут дивиться на горные выси, на течение широких рек, на необъятный простор океана, на движение звезд, а на себя не обращают внимания, себе не дивятся“. Эти слова удивительно подходили и к моменту, и к настроению Петрарки. Он и раньше неоднократно читал у классиков, что дух человеческий — вещь, всего больше достойная удивления. Весь смысл этой истины открылся ему теперь, когда его душа была полна той своеобразной тревогой, которую вызывает созерцание всего прекрасного, когда обаяние дивных картин природы напрягало мозг и вызывало усиленную работу мысли.

Вся прошлая жизнь поэта получила в его глазах новое истолкование на вершине горы Ванту. Любовь к Лауре, упорная борьба со страстью, сжигавшей его, лихорадочное искание правды — все это явилось в ином свете, чем прежде. Если раньше аскетическая работа то-и-дело нарушала его настроение, то теперь значение, придаваемое им подвижническому идеалу, сильно видоизменилось. Петрарка не мог отречься от него окончательно; ибо он был человек верующий, а в ту пору верующий человек не мог думать иначе. Но он по-другому стал ценить свое я. Переставились все углы зрения, и если формально некоторые принципы аскетизма остаются в силе, то в них уже бродит новое содержание. Уединение, одно из требований средневековой аскетической морали, теперь понимается, как условие для самосовершенствования, которому препятствует сутолока городской жизни. Люди узнают о таких конфликтах, которых не могли знать раньше, узнают потому что они разыгрываются внутри их самих. Это — знаменитые acedia Петрарки — муки человека, почуявшего себя в себе, но еще плохо сознающего цель своих стремлений. Это — трудная часто болезненная работа личности на пути к полному самосознанию, присущая большинству гуманистов. Они отовсюду умеют выносить „обостренное сознание своего я, своего нравственного и умственного преуспеяния, своего благородства, не унаследованного, а приобретенного подвигом мысли“. Таков важнейший результат течения. С ним не под силу бороться переживаниям аскетической идеи. Она сохраняет еще некоторое время свое влияние; Салутати и его современники отдают еще ей дань, но мало-по-малу свежая струя пробивает ветхие осадки и могучий победный гимн индивидуализма заглушает унылые звуки покаянных псалмов.

Идея личности находит всеобщее признание, ибо опа отвечает запросам времени. Гуманисты — ее идеологи они ее пропагандируют в своих произведениях; она подхватывается итальянской литературой и исподволь делается неотъемлемым достоянием общества.

Пико делла Мирандола, прекрасный образ которого как бы замыкает собою развитие итальянского гуманизма, пропел его лебединую песнь, страстную, торжественную, ликующую. Знаменитая речь „О достоинстве человека“ — лучшее, наиболее красноречивое и благородное выражение идеи личности.

„В конце дней творения создал Бог человека, чтобы он познал законы вселенной, научился любить ее красоту, удивляться ее величию. Он не прикрепил его к определенному месту, не связал определенным делом, не сковал необходимостью. Он дал ему свободу идти и действовать так, как он хочет. — „Посреди мира, сказал Создатель Адаму, поставил я тебя, чтобы тебе легче было проникнуть взором в окружающее и увидеть, что оно в себе заключает. Я создал тебя существом не небесным, но и не земным, не смертным, но и не бессмертным, чтобы ты сам себе сделался творцом и умел сформировать себя по желанию. Ты можешь выродиться в животное и возвыситься до степени существа богоподобного исключительно благодаря твоей внутренней воле. — О, высокая благость божественного Отца! О, дивное и возвышенное назначение человека, которому дано достигнуть того, к чему он стремится и быть тем, чем он хочет. Животные из утробы матери выходят такими, какими останутся навсегда. Небесные существа с самого начала делаются тем, чем они будут вечно. Только в человеке заложил Отец зародыши всесторонней жизни; ему одному свойственно свободно развивать этот зародыш, который будет цвести и приносить плоды“.

Петрарка на вершине горы Ванту как бы символизирует декларацию прав личности; заключение речи Пико делла Мирандола дает лучшую по тому времени формулировку тех задач, разрешать которые было признано назначением человека.

Культ личности — вот смысл и содержание гуманистического манифеста. Личность, очнувшаяся, пробудившаяся от средневековой спячки, почувствовала, что в ней заложены силы, что этим силам нужен исход и громко заявила о законности своих требований, о законности своего права на свободное развитие, права культивировать свои способности, удовлетворять свои потребности. У человека выросли крылья. Охваченный бодрым, праздничным возбуждением, он стряхнул с себя вековое оцепенение и кинулся в жизнь, как будто спеша вознаградить себя за потерянное время. И жизнь раскрылась для человека, озаренная лучезарным отблеском античной культуры, и человек стал искать в жизни того, что придавало ей смысл и красоту в древности и что было забыто или исковеркано за долгий период господства меча и рясы.

Декларация личности, провозглашенная Возрождением, подкупает своей теоретической красотою, но весь процесс роста индивидуализма только тогда может найти всестороннюю и более или менее полную оценку, когда мы увидим личность в действии, познакомимся с ее потребностями, стремлениями, запросами, когда, словом, увидим практические последствия „культурного роста личности“ .

На некоторых фактах этой категории я и хочу остановить внимание читателя.

Человека давило культурное одиночество; в средние века оно было необходимостью, пока не сделалось манией. В культурном отношении каждый был предоставлен самому себе. Возможность общения была исключена. Мужчина не встречался с женщиной за исключением торжественных случаев; поэт, мыслитель, творил для себя, не надеясь на одобрение и не смея его искать. Мечты о любви поверялись только подушке, мечты о славе тщательно скрывались от самых близких.

Гуманизм разорвал с этим взглядом. Он решил что одиночество хорошо, когда его не через-чур много, что его избыток убивает личность. Культурное общение сделалось его девизом. Во имя этого девиза он провозгласил законным честолюбие и стремление к славе. Во имя этого девиза, он провозгласил законной свободную любовь.

Проблема любви — один из самых интересных догматов гуманизма. На нем стоит остановиться.

Право любить противоположно основному аскетическому принципу — умерщвлению плоти. Средневековая лирика с прославлением платонической чистой любви была компромиссом. На этом компромиссе стояла и ранняя итальянская лирика Гвидо Гвиничелли, Гвидо Кавальканти, Данте. У первых двух платонизм подчеркнут резче, у последнего сюда примешиваются и средневековый аллегоризм. Беатриче — это мечта мыслителя, греза поэта, неожиданно превращающаяся в олицетворение богословия.

Петрарка, которого Лаура безжалостно изводила своим кокетством, отрешился от платонизма, но истинный характер его взгляда на любовь не вскрывается в его итальянской лирике. Тут его сдерживает традиция, от провансальцев унаследованная его предшественниками. Поэтому так долго и Петрарку считали платоником. Но стоит раскрыть его латинские стихотворные послания, и чувственный характер его страсти обнаружится совершенно отчетливо. На память приходит Гораций и Катул с их эротическими стихами, когда читаешь послания Петрарки.

Но лучшее и наиболее полное выражение отношения гуманистов к проблеме любви — это Декамерон. Мы остановимся на трех эпизодах.

Полная противоположность аскетизму — это введение к четвертому дню. Один пустынник воспитал своего сына в полном уединении. Парень дожил до восемнадцати лет исключительно в обществе отца и животных. И вот как-то он увязался вместе со стариком во Флоренцию. Все его, конечно, тут поражает, но увидев веселую и разнаряженную гурьбу молодых девушек, он остолбенел совершенно. — Что это? пристает он к отцу. — Опусти глаза и не гляди: это гадость, поспешно отвечает недовольный старик. — А как эти штуки называются, не унимается юноша. — Гусята! — Отец, а не прихватить ли нам с собою одного гусёночка; я его кормить буду.

Это красноречивое констатирование могущества плоти, ее реабилитация. Но на этом гуманизм не останавливается.

Одна средневековая легенда рассказывает следующий, случай: жил был один угольщик; однажды, сторожа зажженную угольную яму, он услышал в полночь страшные крики и увидел, как обнаженная простоволосая женщина бежит на яму, а за ней скачет на черном коне всадник; у ямы он нагнал женщину, всадил ей в сердце нож, бросил на пылающие уголья, вытащил ее из ямы обгорелую и, перекинув через коня, умчался с нею вместе. Оказалось потом, что это — любовники; при жизни страсть довела их до того, что женщина убила мужа, а так как перед смертью они покаялись, то Господь заменил им муки ада временным мучением в чистилище. Сцена, свидетелем которой сделался угольщик, была одним из моментов мщения.

Боккаччио воспользовался этим чистилищным сюжетом, но совершенно переделал его мотивы. В его рассказе всадник, преследующий красавицу, был при жизни влюблен в нее, но, отвергнутый ею, решился на самоубийство; она не догадалась покаяться, ибо считала, что не только не прегрешила, но и поступила как следует, и за то осуждена на вечные муки. Жестокосердые равеннские дамы, которым их догадливые поклонники показали это грозное видение, так напугались, что стали снисходить к желаниям мужчин гораздо охотнее3.

Это уже не просто реабилитация плоти; это панегирик ее, призыв к любви, перевертывающий вверх дном все прежние взгляды на грех.