Читаем Иванова ночь онлайн бесплатно

Поравнявшись с тропинкой, ведущей к кладбищу, Иван невольно приостановился. «Слава Богу, не зарастает народная тропа. Живущие не забывают своих предков, родных и близких. Упаси Господь превратиться в Иванов-Непомнящих без роду и племени. Помнить, чтить, молиться за них – дело благое и богоугодное. Завтра обязательно надо сходить…», – Иван сделал шаг и опять приостановился, – «Завтра!.. Завтра само собой, а почему бы сейчас не заглянуть. Сколько раз собирался ночью побывать здесь, а так ведь и не собрался».

Он вспомнил, как панически боялись кладбища в детстве. Напуганные всякими небылицами о мертвецах и злых духах, ребятишки даже днем старались обойти его стороной, а ночью и подавно: делали крюк окольной дорогой через небольшую деревушку Боровинку. У страха глаза велики: даже на расстоянии им чудилось там пугающее шевеление, слышались вздохи, стоны, оханье и прочие, леденящие душу звуки.

Иван усмехнулся: «Смешные, наивные дети. Ладно, можно и заглянуть на полчасика». По отлогому склону тропинка привела его к переходу через ручей, добротному дощатому мостику с перилами, что удивило и обрадовало Ивана. Справа была видна бобровая плотина, через которую шумным водопадом переливалась вода, заглушая и пение соловьев, и азартное кваканье лягушек. За ручьем, по деревянным ступенькам, тропинка круто поднималась на высокий уступ; попетляв по отлогому склону, поросшему молодыми сосенками и елочками, она терялась на кладбище за стеной огромных толстенных елей и сосен.

Иван в растерянности остановился – надо было определиться, куда идти. Раньше, когда он заходил на кладбище через центральный вход, все было знакомо и понятно. К тому же верным ориентиром для всех служила красивая златоглавая часовня. Теперь ее не было видно. «Похоже, окончательно разрушилась», – подумал Иван.

Лавируя между оградками и холмиками с крестами, Иван пробирался к центру кладбища. Яркая луна помогала идти легко и свободно. «Сколько же здесь этих холмиков?! – подумал он и невольно замедлил шаг, – еле приметных, заброшенных, с покосившимися и упавшими крестами; ухоженных и свежих все меньше и меньше. И под каждым холмиком человек… Десятки поколений упокоились на этом погосте. За сотни лет тысячи и тысячи земляков со всей округи нашли здесь последнее пристанище. Это они осваивали здешние места, поднимали землю, кормились от нее, застраивали ее и украшали. Как они ее ценили! Каждый клочок этой земли был для них дорог. Теперь даже не верится, что на Большом болоте, на островах, сено заготавливали. Ближе к деревне все было распахано, склон, по которому я только что проходил – тоже. А какой дивный лен выращивали на горе вдоль речки.

А что теперь?.. А теперь, а теперь в нашей жизни канитель. Земля зарастает соснами, елками, березками: как же без них, без родимых, – край-то березовый; и вновь приобретает первозданное одичалое состояние. Правда, огорчает это не всех. Сестра даже радуется: «За грибами теперь далеко ходить не надо».

Ивану же было обидно за предков, стыдно перед ними. Он перекрестился и низко поклонился: «Простите нас, непутевых потомков. Профукали вами нажитое, разбазарили. Все за синей птицей гоняемся. А она хитрющая, ловкая обманщица каждый раз ускользает, оставляя в руках наших лишь жалкие потрепанные перышки. Не живется нам спокойно, не работается. Хотя… Может быть, дело не только в нас и не столько в нас, айв неразумной аграрной политике властей: этак она может народ и без куска хлеба оставить. Да и вообще – нерадостна людская история – постоянные войны, революции, перевороты, захваты… Не было и нет покоя на планете. Постоянно мятется человечество, бурлит».

С невеселыми мыслями Иван двинулся дальше. Теперь он полностью сориентировался на кладбище и шел, не торопясь. А куда спешить? Сюда опозданий нет. Все мы движемся в одном направлении, только одни с Богом в жизнь вечную, другие – в преисподнюю.

Не доходя до центральной дорожки, Иван уперся в ограду. На большой черной плите луна высветила белую надпись: Шахновский Александр Николаевич. Они с Иваном были закадычными друзьями с детства, и нелепая смерть друга под гусеницами трактора долгое время не давала покоя Ивану. Если бы хоть «за други своя». А тут из-за суеты и неопытности молодого напарника. «Здравствуй, брат. Только что думал о нашей запущенной земле. Последним пахарем, Саня, ты здесь был; надо же, целое отделение совхоза на тебе держалось. С тех пор, Саня, ни один плуг не касался наших полей. Забурьянилась земля, мхом позарастала. Вот такие дела, друже. Ты меня прости, если что не так. А не так, много чего было». Иван коснулся рукой холодного мерцающего мрамора: «Прости, Саня:

Помнишь, мы взахлеб читали есенинскую лирику, упивались словами и образами, точно определяющими Божественную красоту русской природы? Да и не только природы… Мы были молодые, задорные, сильные и яркие; осязаемые образы свиданий с девушками очень даже будоражили наше воображение.

Нам, бесшабашным, невдомек было, что очаровывались мы верхним слоем его стихов: цветущим, ароматным, с небесной синью и веселым шелестом берез, не пытаясь заглянуть вглубь. Оказывается, Саня, были у Есенина и другие, более глубокие слои. Даже здесь, в этом стихотворении, он в начале говорит, что на душе светло, а в конце:

Как тебе – веселая тоска? С годами у Сережи веселости становилось все меньше и меньше, а щемящей тоски все больше.

О чем он тосковал?.. Можно только догадываться. Может быть, о невозможности исполнения желаний на Земле; а может быть это вечная тоска Адама об утраченном Рае; или о той Любви, без которой человек «звенящая медь»? Лучше апостола Павла о ней никто не сказал. Для меня его слова звучат как гимн: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

Вот такие дела, Саня! Эта Любовь абсолютна и вечна, а наша: полюбил – разлюбил, разлюбил – полюбил… Человек, открывший свое сердце Божественной Любви, никогда не затоскует, не впадет в уныние, тем паче в отчаяние. Есенин, конечно, понимал, что порастратил себя на приземленную любовь, страдал, но вырваться из этого плена не сумел:

Или еще:

Эта тема сомнений и полураскаяний, всегдашней неудовлетворенности жизнью проглядывает в большинстве его стихов. Или это пророческая тоска предчувствия трагических событий на Руси, после которых мир никогда не будет таким, каким его знал Есенин: светлым, чистым и радостным. Саня, обрати внимание – он творит прекрасное и тут же с ним прощается:

А о третьем слое в есенинской поэзии мы с тобой даже не подозревали. Этот слой уже не о тоске. В нем драма и трагедия русского народа. В это время Есенину стало тяжело встречаться даже с родителями: «Отец сядет под дерево, а я чувствую всю трагедию, которая произошла в России…»

Не, Саня! Я даже продолжать не хочу. Это не для слабонервных. Такого Есенина мы не знали. И поэм этих в глаза не видели. Многого тогда мы не понимали. Не понимали, что без Бога наша жизнь ущербна и половинчата, вроде птицы с одним крылом; не понимали, что без Божьей Любви ни одно дело не ведет к добру; не понимали, что без этой вечной Любви человек и человечество никогда не обретут счастья на Земле. Саня, и октябрьский переворот, породивший жесточайшую братоубийственную войну, не мог принести счастья обманутому народу, потому что совершался без Любви и Божьего благословения. Поэтому наше восхищение лихими победами «красных» над «белыми» было наивным заблуждением.

Ты думаешь, обманки нашего народа закончились? Не, Саня, продолжаются – да еще как продолжаются – с каким-то особенным, садистским наслаждением. Теперь даже и не хитрят, не ловчат – действуют нахраписто, с открытым забралом, без явочных квартир и конспирации: все маски сброшены. И, представь себе, многие опять ведутся и покупаются на эти обманки, будто история ничему не учит. Может быть, она действительно ничему не учит, но зато всегда наказывает за невыученные уроки. И наказывает порой очень и очень больно.

Ну ладно, Санек, надо пробираться к родителям. Вспоминаю тебя, молюсь. Царствие тебе Небесное. Прости, если что не так».

В тени лунного света перед Иваном открылась небольшая темная поляна с грудой камней и кирпичей. Иван оторопел: «Ни одной стены не осталось! Прошло-то не так уж много лет с похорон Коли Травушкина… Верно говорят – ломать – не строить».

Иван перекрестился и поклонился развалинам: «Отче, прости – еще одну православную святыню не уберегли. И виноваты не только те, кто разрушал ее, но и те, кто ничего не сделал для сохранения часовенки. Вот и я посиживаю в своей деревеньке, как ни в чем не бывало. В голову ни разу не пришло сохранить ее. Больше о себе думаю и пекусь. Что я сделал доброго для людей? Так по мелочам, которых и не припомнишь. А пред Тобою, Отче, что благого сделал? Правда и зла никому не делал. Но это утешение слабое. Вот бы восстановить часовенку… Намоленное место зияет пустотой – негоже это. Кирпичную, понятно, не потянуть, а деревянную, с Божьей помощью, осилить можно. Людям было бы, где помолиться, свечку поставить, отслужить молебен…»

Воодушевленный своей идеей, Иван пересек центральный проход и невдалеке от него остановился около новой ограды: «Вот и еще одна печалька…» С плиты памятника смотрело до боли родное лицо: Травушкин Николай Александрович. Цепочка воспоминаний вновь перенесла Ивана в детство. Братья-погодки Алексей и Николай были младше Ивана, но отношения с ними сложились по-братски теплые с малолетства. «За столько лет мы же ни разу не повздорили», – удивился Иван.

Алексей после службы в армии обосновался в Ленинграде, а Николай устроился в районный отдел милиции и дослужился до начальника уголовного розыска. Сыщиком он был талантливым, на редкость справедливым и бескомпромиссным с преступниками. Они его не только боялись, но и уважали. Преступники нередко якшаются с людьми в погонах, используют их, но, в душе, двуликих служителей Фемиды не любят и презирают.

Так что гроза районных преступников хором не нажил, и всю жизнь с семьей обитал в служебной квартирке. Главным жилищем оставался родительский дом в деревне. И сад, и огород у рачительных хозяев всегда были обихожены, давали обильный урожай. Овощей, зелени, фруктов хватало с избытком. Пытались держать живность, но затея оказалась хлопотной, и от нее пришлось отказаться.