Читаем Иван – бессмертный онлайн бесплатно

   Ваня не знает, где искать его – ведь Салтан всегда находил его сам. Без адреса, телефона или места на карте, он потерян, как упустившая след ищейка, но, в отличии он неё – действительно не может не найти. Если понадобится, он выйдет на шоссе, где впервые встретился с Салтаном, и пойдет искать пешком. Перевертыш всегда знал всё – кажется, всё – о новом волшебном мире, но на просящий взгляд Вани он пожимает плечами и говорит:

– Он не прожил бы столько столетий, если бы его было просто найти.

   Так далеко, что перевертыш не знает, что делать – настолько далеко они умудрились забраться. Всю жизнь Ване было, на кого положиться, кто подсказал бы – братья, тётя Люда, отец, не самые плохие друзья, даже этот несносный перевертыш. Теперь надо спасать братьев, уберечь тётю Люду, найти пропавшего неизвестно куда отца, совсем нет времени думать о друзьях и перевертыш стоит, покачиваясь на пятках и кусая губы. Такой же растерянный, и хоть один из них должен решить. Ваня чувствует себя повзрослевшим – больше, чем получая аттестат – и ему совсем не нравится это чувство.

– Ключи от машины, – командует он, словно имеет право, и никогда не ловил себя на подобном тоне.

   Перевертыш понимает его и слушается – без слов, признавая право – и, значит, дело плохо, действительно плохо для них обоих. Он снова скрывается в квартире – Ваниной, куда Ваня больше не может попасть – выходит с ключами и вкладывает в его руку. Не пытается оставить себе, признанием, и ключи тяжестью лежат в ладони. Вниз они спускаются по лестнице, не рискуя пользоваться зачарованным лифтом, и двор Ваниного дома совсем не изменился за то время, что они провели на лестничной клетке – и всё же изменился до неузнаваемости. Разгар лета, несмотря на подбирающиеся сумерки на ближайшей площадке с визгом носятся дети, сидят по лавочкам мамы, и скрип качелей отзывается гулом где-то в костях челюсти.

   Мимо них в подъезд проходит пенсионерка-соседка, живущая на два этажа ниже, но Ваня не находит в себе сил с ней поздороваться. Ей будет, что потом обсудить. Темнеющие тени больше не пугают его – они рождают в нём ярость. Реальный мир противоречит сам себе, и в нём должно быть одно из двух – или его семья, типовой дом с древними диванами, надоевшая школа, армия, институт, торговые центры, метро; жизнь, или жар-птицы, лошади-призраки, Кощеи и прочий волшебный зверинец, разрывающий первый мир по частям. Ване очень надо собраться. Он жмурится, втягивает носом воздух и несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает. В воздухе запах теплого лета, с жарким асфальтом, фруктами, фонтанами и долгожданной свободой – такого, каким оно могло бы быть для него. Перевертыш не торопит, но Ваня не может медлить – он знает и сам. Собравшись, он легко находит их машину – самую классную в их дворе, даже спустя недели блестящую начищенными боками; может, и в этом заколдованную.

   Чертова машина, с которой всё началось, и если раньше Ваня мечтал от неё избавиться, теперь он мечтает лично раздолбить её в крошево, загнать под пресс или пройтись арматурой по каждому блестящему боку. Потом, когда перестанет в ней нуждаться. Машина отзывается на нажатие брелка мелодичной трелью, приглашая внутрь, и правда в том, что Ваня во всем виноват. Он мог бы не просить её, мог бы тихо спать на месте ночного сторожа, мог бы уйти, испугаться, быть скромнее, умнее, надежнее; он мог бы не садиться, но он забирается на водительское сидение, вставляет ключ в зажигание, поворачивает, и – уже слишком поздно не идти до конца. Перевертыш садится рядом.

   На ней еще должна быть метка Мораны, так привлекшая Салтана в прошлый раз.

   Ваня кладет руку на коробку передач, хочет тронуться, но перевертыш накрывает его руку своей – чуть выше локтя – останавливая. Он вздыхает, глубоко, готовясь, но произносит ровно:

– Если он убьет меня, – Ваня открывает было рот, но перевертыш обрывает, вскинув к его губам палец. – Если он убьет меня, запомни – чертишь вокруг себя круг, железом, хоть ножом, хоть гвоздем, хоть ложкой, все равно. Лучше ножом, сможешь добавить крови. Не забывай о ней, но ты и не забудешь. Выучишь молитву, хоть самую простую, "Отче наш" подойдет. И главное – не смотри ей в глаза. Может, и выживешь.

   Ване не кажется это смешным – увы, но – не кажется ни капельки.

– Он не убьет тебя.

– Дурак ты, Ванюша, – огрызается перевертыш беззлобно, передразнивая тетю.

   Он пристегивает ремень безопасности, и Ваня вспоминает про свой, повторяя его движение. За рулем он чувствует себя зло и растеряно – сам, совсем сам, один, без Лешки, Ваня управляет машиной второй раз в жизни, но – больше нет восторженного предвкушения. Он вспоминает положение ног, переключает передачу, и машина слушается легко – обманчиво послушная. У него нет четкого плана, но в прошлый раз Салтан легко засек машину; остается только надеется, что она интересует его всё еще. Ваня выезжает на дорогу и медленно едет в правой полосе – он сейчас совсем не уверен в своей реакции. Проезжающие машины сигналят, обгоняя его, но перевертыш не торопит – только переключает радиостанции, выбирая, и делает музыку громче. Из колонок льется старый американский рок, и какой-то ковбой сипло поет о любви.

– Молитвы действительно работают? – Ваня спрашивает, не в силах молчать.

   Даже с музыкой, вдруг потеряв братьев, он чувствует себя в тишине; одиноким.

– Не могу проверить сам. Так что должны бы. Территория другого бога.

– Язык жжется?

– Жжется, – перевертыш усмехается, и Ваня не может понять опять.

   То ли правда, то ли шутка, то ли и то, и то одновременно.

   Час пик уже миновал, темнеет стремительно, и вдоль дорог зажигаются фонари. Машин еще достаточно, и Ваня движется вслед за ними, не разбирая названия улиц и направление – направление не имеет значения для его цели. Вскоре он оказывается на каком-то шоссе и всё-таки прибавляет скорость. Он всё еще не уверен в реакции, но еще – не уверен, что ему еще есть, что терять. Растерзанное тело дневного сторожа снова встает перед глазами, и Ваня вжимает педаль газа. Его вяло плетущаяся машина вливается в поток, ровняясь с остальными, и железные бока мелькают перед глазами, исчезая раньше, чем Ваня успевает сообразить. Он никогда не ездил так быстро сам.

   Салтана всё нет.

– Значит, он сильнее? – спрашивает Ваня, продолжая давно прерванный разговор.

   Перевертыш его понимает.

– У Мораны не было сыновей, чтобы их убить.

   Ни да, ни нет, и Ване не хочется больше думать о смерти. Он давит на газ, лишь после сам осознавая движение, и машина резво бросается вперед – как конь, почуявший свободу; как оголодавший хищник. Сравнение с конем неудачно, и Ваня вспоминает призрачных лошадей, сквозь бурю сметающих вооруженных вояк. Как те падали, с криком, как Ваня не смотрел на их тела, не смотрел на Василия Петровича, как смеялся Лешка, как Гришка хмурил брови, как ворчал отец, и – он не может не думать. Кажется, отметка спидометра давно перевалила за сто.

   Звук сирены пробивается сквозь металл дверей, но Ваня слышит его словно издалека, из прошлого, сквозь толщу воды. Запоздало он вспоминает, что должен смотреть в зеркала, не только вперед, и замечает полицейскую машину, с включенной мигалкой мчащуюся вслед за ними. Перевертыш не останавливает его, не пытается привести в чувство – он тих, заметно бледен, и это отрезвляет Ваню хлеще крика. Он помнит, как легко, играючи, перевертыш навел морок на остановившего их "гаишника". Ему нечего бояться, и, всё же – он знакомым движением подносит руку к губам, кусает костяшки, сжимаясь, и хмурится.

– Прижаться к обочине, – слышится из громкоговорителя.

   Ваня снижает скорость, но не останавливается полностью. Проблемы с законом – не те, которые он мог бы решить сам, не те, на которые у него есть время, и он смотрит на дорогу и больше – на перевертыша; с вопросом. Тот делает несколько глубоких и бесполезных вдохов, сглатывает и не смотрит в ответ.

   Теоретически, на своей крутой тачке они могли бы оторваться.

– Останавливайся, – командует перевертыш, пересиливая себя; сипло.

   Ваня давит на тормоз с облегчение. Устраивать гонки он не готов, "Форсаж" вообще никогда не был его любимым фильмом. Они прижимаются к обочине, позволяя полицейской машине догнать себя, и Ваня опускает стекло на своем окне. Сирена не выключается, и звук её бьет в виски, приближаясь.

– Помнишь, что я тебе сказал? – бросает перевертыш торопливо. – Круг, нож, глаза, молитва.

– Примерно.

   Полицейская машина останавливается перед ними, преграждая дорогу – так, чтобы они не могли скрыться, дав по газам. Дверь открывается, и из полицейской машины выходит уже знакомая Ване тощая девчачья фигурка. Девчонка неспешно подходит к ним, наклоняется к открытому окну, и в глазах её светится злорадное веселье.

– Нас ищешь? – спрашивает Рита.

   Именно их. Ваня не отвечает, но это не смущает обычно угрюмую девчонку – как будто их ждет много, много ужасного. Она бросает взгляд на перевертыша на соседнем сидении, но не спрашивает, кто.

– Вам совсем не в ту сторону, парни.

   Ване противно от её веселья – не от страха, и, даже в лучшем настроении, Рита явно не та, кто будет долго веселиться в одиночку. Глаза её жесткие – как и были, и улыбка быстро гаснет, превращаясь в привычную тонкую линию.

– Пересаживайся. Я поведу.

   ***

   В этот раз Ваня пытается запомнить дорогу, хотя бы приблизительно, хотя бы направление, но быстро теряется в череде одинаковых развилок и поворотов. Рита не мешает ему, не велит надеть мешок на голову или закрыть глаза – как будто заранее знает, что все равно ничего не получится. Может, перевертыш сможет лучше. Они вместе сидят на заднем сидении, позади девушки, и полицейская машина едет следом – без сирен, и так похожая на конвой. Ване не страшно.

   Они въезжают за уже знакомую ограду, и ворота закрываются за машинами, отрезая пути к отступлению. Салтан ждет их на ступенях дома, в том же сером домашнем халате и растянутых штанах, вот только больше это не придает расслабленности его облику. Ничуть, Ваня действительно замечает больше – опытом или действием цветка. Прятаться в машине глупо, и они вылезают вслед за Ритой, вставая перед Салтаном – снизу вверх смотря на грузную фигуру, строго рассчитанным эффектом. Левую руку он держит странно, под углом, словно уберегая от боли – и бой с Мораной не мог пройти без потерь. Ваня замечает морщины, тянущиеся от цепких глаз, напряженные руки и то, как бледнеет радужка его глаз, если присмотреться – белизной сливаясь с белками.

   Первым Салтан говорит не с ним. Он обращается к перевертышу.

– Думаешь, я не узнал тебя? Может, я стар и слеп, но не беспомощен в собственном доме.

   В голосе Салтана слышны злорадство и месть – которые больше нет нужды сдерживать. Перевертыша трясет, Ваня чувствует, стоя рядом – но тот вскидывает подбородок, усмехается, и Ваня видит, как уголок губ его дрожит. Иногда он кажется ему на редкость глупым.

– Неужели? Что же ты смолчал?

   Его наглость злит Салтана, как и должна, как злит любого – и его злость появилась не сегодня, не в момент после глупых слов. Он резко спускается по лестнице, и по лицу Салтана гримасой пробегает ликующая, кровожадная улыбка – как будто он только и ждал повода. Как будто перевертыш знал, что он ждет, и всё его тощее тельце сжимается с каждым шагом. Сам виноват, сам нарвался, но – Ваня встает между ними, скорее рефлексом, чем осознанным действием. Успей он подумать – не встал бы или встал всё равно – Ваня и сам не знает. Ваня думает – Салтан ударит его, но тот останавливается, обдавая хищной улыбкой.

   В его словах больше зла, чем в ударе.

– Думаешь, сучка единственная, кто умеет хитрить? Она хотела найти птицу через меня, а вышло наоборот. Забавно, а? Я тоже кое-чему учусь с годами.

   Перевертыш пошатывается и хватается за Ванин локоть, удерживаясь. Всезнающий перевертыш оказался не таким уж всезнающим – и дело явно не столько в уязвленной гордости. Ваня не узнает Салтана – ни того, с кем напился до беспамятства, скованный ужасом, ни того, на кого согласился работать, ни того, которого видел когда-то по телевизору, ни даже того, который называл его "сынком" с вкрадчивой обманной улыбкой. В любом другом положении Ваня мог бы испугаться.

– Как ты нашел нас? Там, у дерева, в степи? – спрашивает Ваня, еще не понимая.

– Спасибо ему, – отвечает Салтан, кивая на перевертыша.

   Перевертыш закусывает губу и бледнеет настолько, что на нём можно писать вместо бумаги. Пальцы его до боли сжимаются на Ванином локте. Видимо, это плохо, очень плохо, то, что говорит Салтан – видимо, это просто чудовищно. Даже сейчас он не может просто заткнуться, и в словах его больше, чем едкости, ужаса – как сходят с ума, ожидая удара. Боль стерпеть проще, чем ждать.

– Как тебе сыночек? Понравился? Вырос? На маму похож?

   Лицо Салтана сковывает болезненная, дерганная гримаса – как от резкого спазма, открывшейся застарелой раны. Он старше, чем выглядит, и это особенно заметно сейчас – с запавшими морщинами, застывшей маской усталости, злобы и боли. Он тучный, когда-то крепкий, старик в домашнем халате, любящий выпить на ночь и закусить, на руке его не хватает пальцев, в его движениях не хватает легкости, и Ваня не ожидает. Он отшвыривает Ваню в сторону – легко, как один из его здоровяков-охранников, как не должен бы тучный старик. Перевертыш даже не пытается бежать, и Салтан поднимает его за ворот майки, отрывая от земли – ноги дергаются, не доставая, но даже тогда перевертыш не дерется и не бежит.

– Ты был полезен мне, – рычит Салтан. – Больше нет.

   Перевертыш пришёл сюда с ним. Перевертыш пришел сюда для него.

   Ваня просто не может его бросить.

   Он вскакивает с земли и бросается на Салтана, надеясь хотя бы отвлечь – чтобы у перевертыша появилось время. Палка подсекает его в прыжке, и Ваня снова падает на газон, ударяясь всем телом. Рита вжимает конец палки в его грудь, достаточно сильно, чтобы не дать дернуться, недостаточно сильно, чтобы сломать.

   Даже если Ваня сможет чудом справиться с ней – они во владениях Салтана, и его одинаковые, огромные охранники стоят вокруг, сложив на груди руки. Никакое чудо не поможет ему справиться с ними всеми. Ване остается только кричать, и он кричит:

– Отпусти его. Он мне нужен.