Читаем Южный узел онлайн бесплатно

1828 год

— Как это понимать? — голос императора задрожал от негодования, но не сорвался.

Бенкендорф хорошо знал это утробное клокотание в горле, словно государь старается проглотить вставшие комом слова. За последние два года его величество не в пример лучше стал справляться с собой, и сейчас Александр Христофорович даже одобрил бы его сдержанную злость, если бы вопрос обращался не к нему лично. Но император покачивал в правой руке пачкой плотно исписанных листков, а левой до белизны пальцев упирался в стол. Эта-то белизна ногтей в купе со стеклянеющим взглядом настораживала в наибольшей степени.

— Так что сие такое?

Когда-то вдовствующая императрица научила воспитанника народной мудрости: как день начнётся... Но бывают дни из дней!

Ещё утром стряслось происшествие, способное само по себе испортить настроение на неделю. Вчера наконец утрясли штаты Корпуса жандармов. Полтора года работаем! Четыре тысячи человек. Три генерала, двести офицеров. Есть места.

Часов около семи Бенкендорф на одной ноге заскочил в кабинет взять перед выездом на доклад бумаги. Его адъютант, поручик Кирасирского полка Голенищев-Кутузов, молодой человек отличной нравственности и самых добрых задатков, раскладывал присланные пакеты. Причём делал это с удивительной адъютантской грацией — не опуская локтей на зелёное сукно и не елозя по начальственному столу брюхом.

— Поздравляю вас с капитаном Корпуса жандармов, — тая торжество, заявил шеф. Он ожидал, что юноша взовьётся соловьём и начнёт его благодарить: повышение в чине и полуторное жалованье — не игрушки.

Но Петечка — а иначе адъютанта в доме Бенкендорфа не называли — побледнел. Как бы даже спал с лица. И попятился.

— Я… — булькнул он.

— Язык от радости проглотили? — торжествовал Александр Христофорович.

— Мне… — Голенищев-Кутузов справился с собой. Он набрал в лёгкие воздуха, выдул его маленькими порциями, чтобы успокоиться, и отчеканил, белея челом: — Простите меня, ваше высокопревосходительство. Я никогда не знал и не чаял себе лучшего начальника. Но вы — человек заслуженный, отмеченный славой перед Отечеством. Вас никто не заподозрит ни в чём низком.

Это ещё что? Дожил! Собственный адъютант пускается с ним в объяснения.

— Мне же, — продолжал Петечка, мучительно теребя ворот, что было уж совсем не по уставу, — мне же только предстоит сделать репутацию. И если я начну её с Корпуса жандармов, меня обвинят в доносительстве, шпионаже и других недостойных дворянина деяниях.

Адъютант застыл. Он сказал всё, что должен был, но, видит Бог, менее всего хотел огорчать добрейшего Александра Христофоровича.

Оживление, минуту назад владевшее Бенкендорфом, стекло с него как с гуся вода.

— Значит, вот как вы о нас думаете, Пётр Михайлович, — медленно проговорил он. Что тут скажешь? Какие слова подберёшь? Что офицерами жандармов назначают одних добромыслящих, отменного поведения и столь же отменного образования молодых людей? Что жалованье у них выше, а служба не в пример любопытнее, чем в гарнизонах? Но поручик уже всё сказал: не хочет быть доносителем.

Однако было и другое, чего оба собеседника предпочитали не касаться. Бенкендорф давно знал, что его подчинённых — всего 16 офицеров III отделения — унижают и травят в глаза и за глаза. Что некоторым отказывают от дома знакомые, а с иными не здороваются родные. Например, князь Дашков выставил племянника. Чтобы надеть голубой мундир, нужна известная дерзость. А Петечка, несмотря на благородные порывы, прогнулся.

Лицо Бенкендорфа стало кислым, точно он заложил под язык дольку мочёного лимона, предварительно не вываляв его в сахарной пудре.

— Каковы теперь ваши намерения?

Шеф жандармов[1] мог загнать Голенищева-Кутузова за Можай: устроить перевод в такой медвежий угол, откуда не в меру щепетильный адъютант не выслужился бы до гробовой доски. Но Александр Христофорович не отличался мстительностью. Он даже не помешал бы поручику остаться в лейб-гвардии. Однако тот сам счёл неуместным мозолить глаза в столице. Просился было на Кавказ, но Бенкендорф удержал, заметив, что начинается война с Турцией и если Петечке так дорога слава, то самое место делать себе репутацию в бессарабских степях, где и он, генерал, когда-то подвизался.

Гадкий разговор. Пока ехал во дворец в карете, всё кусал губы. Всё кипел и осаживал себя. Оказывается, он сочинил корпус доносителей! Ну почему у нас все так неправдоподобно щепетильны? Шервуд спас жизнь царю. В Англии его бы носили на руках, объявили героем. У нас здороваться не желают. Ни один полк, ни одно офицерское собрание не приемлет в свой круг, руки не подают. Живёт один, как волк.

Бенкендорф поднял ладони и с силой растёр лицо.

Теперь вот государь трясёт перед носом бумажками, а он, шеф жандармов, начальник высшей полиции, не знает, что и отвечать.

Император со всей силы шарахнул по столу кипой исписанных листков. Александр Христофорович успел заметить: на полях множество резких вопросительных знаков, а в тексте — жирные гневные подчёркивания. Стало быть, содержание пришлось не по вкусу. А что, скажите на милость, государю по вкусу? Обернётся, посмотрит вокруг себя — камня на камне не оставит. Всё дрянь!

— Я получил это вчера, — с заметным упрёком бросил Николай Павлович. — Счёл невозможным вас беспокоить. Но нынче извольте читать и рассуждать сами.

Бенкендорф с показным хладнокровием взял листки со стола. Он много лет знал: лучшая тактика с Никсом[2] — прямота. Или игра в прямоту. К чести Александра Христофоровича, играть почти не приходилось. Бесполезно. При ослепляющей ярости, которая порой брала верх над императором, тот редко в ком обманывался. И когда утихомиривал себя усилием воли, мыслил ясно и трезво. А потому пара вёдер холодной воды на голову по утрам шла его величеству только на пользу.

— Я поставил к донесению 48 вопросов, — ворчливо бросил государь. С него уже стекала злость. Явись Бенкендорф ещё вчера, и его не миновал бы взрыв пушки на манёврах.

Теперь начальник III отделения мог с видимым равнодушием (в нём-то и заключалась толика игры) просматривать донос.

Основательно. Весьма. И даже «со истиною сходно», как говаривал старик Державин. Однако ложь. Это Александр Христофорович знал точно, и не только потому, что кляузничали на генерал-губернатора Одессы Воронцова, который… с которым… за которого… А ещё и потому, что в конце имелись фамилии авторов. Графы Ланжерон, Витт, Нарышкин. Последний удивил. Зачем клеветать на двоюродного брата, которому всем обязан?

Александр Христофорович поднял на императора настороженный взгляд. Они стояли в кабинете, и рослый государь едва не касался головой сводчатого белёного потолка. Стены теснили его. Окна-амбразуры выглядывали из глубоких ниш. Спартанская обстановка. Гора обкусанных перьев на столе. В углу — старые обрезанные сапоги без голенищ, заменявшие домашние туфли. Здесь не было уюта, но Никс упорно выбирал это место для работы — точно забивался в нору.

— Я знаю Воронцова, он очень попечителен, — сказал генерал. Его твёрдый, беспристрастный голос, казалось, выбивал почву из-под ног доносителей.

— Но обвинения серьёзны, — протянул государь, уже заметно остывая. — Разорил город. Нарыл колодцев, из которых вместо воды идёт грязь. Замостил улицы дурным камнем, который на другой год начал крошиться. Пустил казённые деньги на акционерную компанию по перевозке товаров из Константинополя. Всё равно что раскрал. И укатил в Англию отдыхать.

«Разве он отправился туда не по вашему приказу?»

— Ланжерон не может быть беспристрастен, — вслух сказал Бенкендорф. — Он прежний генерал-губернатор юга. Кипучая деятельность Воронцова — лишнее доказательство его собственной беспечности. Витт — начальник военных поселений, им с Воронцовым приходится делить власть в одном наместничестве. Кто бы выдержал?

Будничность тона Александра Христофоровича заставляла императора и самого глядеть на дело проще, спокойнее, без сердца. Вот беда — он не мог. Во всяком случае, сразу. Потом, через час, два, лучше по прошествии ночи, чаще бессонной, отпускало. Начинал мыслить свободнее. Точно расстёгивал воротник. Дышал ровнее. А сразу… нет, никогда.

— Но почему к доносителям присоединился Лев Нарышкин? — государь схватился за последнюю соломинку. — Для него Воронцов всё сделал. Изъясните мне эту метаморфозу.

— Он ревнует к Михаилу жену, — не моргнув глазом заявил Бенкендорф. — Графиня Ольга — знатная… — Когда слово точно выражает сущность, его не отменит и сам император. — Она всегда метит в первых лиц. Жила у сестры в Бессарабии, блудила с Киселёвым, начальником штаба второй армии. Переехала в Одессу — нужен генерал-губернатор. — Появилась бы при дворе… — Александр Христофорович посчитал нужным оставить выводы самому монарху.

Государь передёрнул плечами. Всё равно он считал поступок Нарышкина подлым.

— Лев слабохарактерен, — развёл руками Бенкендорф. — Не берусь предполагать ближе. Сведений недостаточно. — Эта-то щепетильность и подкупала императора.

Он прошёлся по кабинету. Остановился у окна, отогнул пальцами белую шторку. Двое любопытных мужиков прянули от стекла. Один сидел на закорках у другого — цоколь был высок. Мужики пару секунд шатались, не в силах обрести равновесие, потом пирамида развалилась, верхний кубарем покатился на мостовую, чуть не под колёса экипажей, нижний потирал бока у парапета набережной.

— Смотрят и смотрят, — пожаловался Никс.

— Прикажите, завтра же никого не будет.

— Не стоит, — испугался государь. — Надобно давать пищу народной любви. Видят: я здесь, работаю — им спокойнее.

Бенкендорф кивнул. Прежнего императора в последние годы аж трясло от непрошеных подглядываний. Жаловался: рубашку нельзя переменить. Бабка Екатерина говаривала, что и медведя кучами смотреть собираются. А нынешний ещё не натешился. Восхищение подданных давало ему род поддержки, прибавляло уверенности в себе.

— Когда мне было пятнадцать, — его величество отвернулся от окна, — мне велели написать сочинение на «Похвальное слово Марку Аврелию». Я прочёл и преисполнился жалости, даже до слёз. Долг повелевает монарху действовать при отсутствии точных сведений. Вслепую. — Никс вернулся к столу и постучал пальцем по одесскому доносу. — Неизбежны ошибки, обиженные люди, чьи-то судьбы.

Всё это они уже проходили. В Следственном комитете. Множество оговорённых людей. А родные уже трепещут. А сам «виновник» норовит вытянуть верёвку из штанов и на ней же повеситься. Извиняться потом, оплачивать из казны прогоны до места службы, повышать в чине — всё равно в полку уже дурная слава, а на сердце щербина от топора: побывал в крепости.

— Зачем же «при отсутствии точных сведений»? — пожал плечами Бенкендорф. — Вы сами скоро прибудете на юг. Графу Воронцову поручено тыловое снабжение нашей армии. Всё, о чём тут написано, вы увидите собственными глазами.

Государь ухмыльнулся. Да, так будет лучше. Никс не любил откладывать решения, они его мучили. Но с годами всё чаще обнаруживалось: скорость — сестра неведения. И так уже напорол. В самом начале царствования. Хотя из последних сил хотел, дознавшись до истины, проявить милосердие. У самого жена в припадке, трясёт головой, двух слов связать не может. А он, видите ли, с каждым из злодеев решил побеседовать лично. Строго разделил своё домашнее и своё царское. Но заноза и теперь ныла.

Не на этой ли занозе повесил пятерых?

Нет, не на ней. Мог твёрдо перед Богом сказать: не делал зла намеренно.

— Давайте бумаги, я подпишу, — Никс протянул руку за привезёнными Бенкендорфом документами. — Я вам очень благодарен, что предварили мои действия по сему несообразному докладу.

Бенкендорф вышел из царского кабинета не то, чтобы недовольным собой. Но в некотором замешательстве. Через кого в августейшие руки мог попасть донос на Воронцова? Всего на день отлучился от двора — жена по случаю насморка уговорила остаться дома: сиди, лечись — и на тебе, подложили мину, нагадили прямо на государев стол. Ведь в первую голову били не «брата Михайлу», а его, нерадивого шефа жандармов, который покрывает старого дружка.

Однако, когда Александр Христофорович вступил в приёмную, где топтались в ожидании доклада министры, он не позволил себе и тени неудовольствия на лице. Тесная, как всё во внутренних покоях Николая Павловича, зала не изобиловала мебелью. Стулья по бокам ампирных столов с наборными крышками. Медные плевательницы в виде античных треножников для воскурения фимиама.

Но место юных жриц у «алтарей» занимали такие хари… Этих господ Александр Христофорович знал, так сказать, на всю глубину задницы. Им высший надзор — кость в горле. Ибо именно против них учреждён. Мздоимство, подкуп, беззаконные обиды малых сих… Политические злодеи, тайные общества, писаки, салонное мнение — тоже, конечно. Но во вторую, в третью очередь. А в первую — министры.

Что не являлось тайной за семью печатями. Бенкендорф помнил, как они вызверились на него ещё в дни коронации, когда объявлено было об учреждении III отделения и Корпуса жандармов.

Пожар! Грабёж! Их подозревают! Лишают министерской невинности! Чистоты рук!

А вы, господа, руки-то из казны повытяните. Из карманов просителей тож. Сколько было истерик, нежелания здороваться, отказов от дома! Теперь генерал переживал подобное без трепета. Ибо в Главный дом входил, не церемонясь, и за государевым столом занимал своё место, а царскую руку не только целовал по праздникам, но и пожимал ежедневно.

Отстали: себе дороже. Но от товарищей по должности Александр Христофорович не ожидал ничего, кроме каверзы. И был к ней внутренне готов. С некоторых пор он стал замечать в зеркало, какими разными становятся две половины его лица. Левая сохраняла беспечность и удаль прежней жизни, радовала чистотой лба и открытостью взгляда. Улыбка и та как-то приметно съезжала налево. Правая застывала гипсовой маской всякий раз, как Бенкендорфу говорили что-то неприятное. На ней явственно отпечатывались настороженность, педантизм и неукоснительное исполнение инструкций.

Даже жена, когда разговаривала с ним, старалась подсесть слева. Она заявляла, что после 13 июля 1826 года, когда во время повторного повешения злодеев муж не выдержал и наклонился к холке лошади, с ним случился удар, но он сам того не заметил, охваченный вихрем чувств страшного дня. Когда пришёл домой, у него было всё такое лицо. Потом отпустило. Теперь, пожалуйста, живите с незнакомцем!

Александр Христофорович не любил правого человека, хотя предвидел его грядущую победу. Он раздавил бы подлеца, если бы не заметил, что подчинённые исполняют его приказы куда быстрее, точнее и безропотнее, когда он поворачивается к ним правым боком. Даже цирюльник чище выбривает именно правую щёку. А потому оставил негодяя жить и сейчас, по выходе из царского кабинета, нарочито демонстрировал министрам правый профиль.