Читаем Юность гения онлайн бесплатно

ОДЕЛЬША АЛЕКСАНДРОВИЧ АГИШЕВ (родился в 1939 году) окончил Ташкентское суворовское училище, а затем — сценарный факультет ВГИКа. По литературным сценариям Одельши Агишева поставлены фильмы: «Белые, белые аисты», «Чрезвычайный комиссар», «Нежность», «Влюбленные», «Встречи и расставания», «Мой добрый человек», «Последняя встреча», «Любовь и ярость», «Какие наши годы». О. Агишев — Заслуженный деятель искусств Узбекистана, лауреат Государственной премии УзССР им. Хамзы.

Фильм по литературному сценарию О. Агишева «Юность гения» ставит режиссер Эльёр Ишмухамедов (совместная постановка киностудий «Узбек-фильм» и «Таджикфильм»).

В голубовато-розовой мгле, еще полной переливающихся звезд, звонко и торжественно прозвучал клич первого петуха, и с этим звуком зажглось, затеплилось вытянутое вверх золотое пятно. Оно росло, наливалось светом, обретая строгие, стройные очертания, и вот он уже встал в небе, как свеча, — Большой минарет. Петушиный хор перекатывался вокруг пего, нарастая, уходил вдаль, а свет, играя, выхватывал из тающей мглы другие минареты, глянцевитые купола, обрезы плоских саманных крыш, пыльную листву, углы дувалов и стен.

Петухи орали вовсю. В их оглушительном гимне едва слышно прозвучал далекий, слабый голос муэдзина. Ему откликнулся другой, третий, еще один, но все равно их было мало. Заглушили, перекричали петухи муэдзинов и торжествовали теперь совершенно одни — кажется, уже просто дурея от наступающего солнца.

Из их крика, из дробящихся световых осколков утра родился новый звук — песня. Тоже многоголосая, плавная и звенящая, она нарастала вместе с солнцем, приближалась, и вот в остатках предутренней мглы возникло яркое, слепящее видение — белая толпа девушек с цветами.

Они выступали медленно, торжественно. Длинные белые платья плыли над землей, смуглые лица очерчивались белыми косынками, и только цветы в их руках — лилии, розы, нарциссы, ирисы пестрели всеми оттенками радуги. Они пели. Древний согдийский напев летел над улицей, и они двигались в его мерном завораживающем ритме. Это был обычай — такой же старинный, как песня: Шествие невест.

Старенький настоятель соборной мечети Ходжа Мухаммад, встречавший у ворот мечети редких прихожан, заслушался девушек, растроганно помаргивая влажными добрейшими глазами.

— Что это? Куда они идут в час молитвы? — хмуро спросил подошедший сбоку Бин-Сафар, суровый старик с окладистой бородой.

— А разве вы не знаете, почтенный? — живо откликнулся мулла Мухаммад. — Сегодня же праздник! День Прекрасной Пари, покровительницы невест!

— Мы должны принести ей дары и совершить омовение! — объяснила одна из девушек.

— А она подарит каждой из нас здоровых и красивых детей, — добавила другая.

— Какая Пари, безбожницы?! — побагровел Бин-Сафар. — Вы что, забыли, что нет никаких богов, кроме аллаха? Остановитесь!

— Оставьте, оставьте их, уважаемый Бин-Сафар, — удержал и мягко повел его к воротам мечети мулла Мухаммад. — Они же еще дети. Пусть радуются.

— Но сейчас время намаза! — негодовал Бин-Сафар.

— Ну и что тут особенного, — благодушно улыбался мулла. — Признаться, я и сам верил в эту Пари в молодости. Сколько раз подглядывал с тала за омовением!

— И это говорит настоятель соборной мечети, — пробормотал еще один прихожанин, пожилой бородач в синей чалме. — О, великий халиф, знал бы ты об этом!

А девушки уже были на берегу Мулиана. Зазвучала другая песня, высокая, ликующая, и с этой песней невесты вступили в реку. Будто по команде полетели дождем монетки, потом, на особенно торжественной поте, разом упали в воду цветы. Желтое, быстрое течение подхватило и унесло их,

перебирая и складывая в причудливый узор. Радостный крик прошел по девичьей толпе. Невесты смеялись, брызгались, обнимали друг друга, поздравляли. Платья намокли, облепили тоненькие гибкие фигурки, слепящее солнце било в глаза, в летящие брызги, на мгновение очерчивая размытые, ускользающие линии мелких волн, быстрых рук, плеч, бедер…

Солнце уже заливало улицы, дома, изразцовые стены, базары, купола, крепостные ворота, крыши, кладбища и сады.

Так тысячу лет назад в достославном городе — благородной Бухаре начался новый день, один из дней месяца зильхидж.

Месяц зильхидж 383-го года хиджры

— Хусе-е-е-ейн!

Мальчишка лет десяти, озираясь, бежал по дорожке сада. Он искал брата.

— Ну где ты, Хусейн? Отзовись, тебя ждут!

Утренний сад, уже пронизанный солнцем, был пуст, только где-то рядом ворковали горлинки и тянуло дымком свежеиспеченного хлеба.

— А, вот ты где! А ну, вставай!

На охапке высушенной травы лежал, раскинувшись, мальчик чуть постарше. Он крепко спал. Рядом валялся толстый том в кожаном переплете с серебряными застежками, потушенный ночной светильник, старенький деревянный угломер, напоминающий примитивный секстант, раскрытая тетрадь с записями.

— Опять всю ночь считал звезды и проспал намаз! Ну отец тебе покажет! Вставай! Слышишь, Хусейн!

Десятилетний Махмуд тормошил своего старшего брата, дергал, тряс, но тот только пробормотал что-то и уткнулся лицом в траву.

— Ты так, да? Ну, погоди!

Махмуд набрал полную горсть огромных рыжих муравьев и, не раздумывая, сунул брату за шиворот. Еще мгновение Хусейн улыбался во сне, но тут же взвился, сдирая с себя халат.

Махмуд покатился со смеху.

Хусейн наконец вытащил из-под рубашки муравьев и кинулся на братишку:

— Ах ты бандит!

Они покатились по траве. Хусейн оказался сверху, оседлал Махмуда:

— Сдаешься?

— А там ведь тебя люди ждут, — хитрил Махмуд.

— Пусть ждут! Ты ясно скажи: сдаешься?

— Ну что же делать, придется, — вздохнул маленький Махмуд, и Хусейн отпустил его. — Конечно, было бы время, я бы тебе показал. Да уж ладно, в другой раз. — Он отряхнулся от сухой травы. — Пошли быстрее!

— Сейчас, только умоюсь, — Хусейн направился в угол сада, к роднику.

Они бежали вприпрыжку.

— Много их сегодня? — спросил Хусейн.

— Полный двор. Даже из Нефеса есть, представляешь? Одень тайласан. — Махмуд на бегу протянул брату широкий длинный шарф. — И чалму надо повязать как следует.

Хусейн попробовал на ходу завязать концы чалмы на шее, как ему полагалось, но тут же махнул рукой:

— Да ну! Сойдет и так.

Они миновали внутренние строения двора, обогнули дом. Дорогу им преградил высокий важный мужчина богатого вида.

— Скажи мне, мальчик, — обратился он к Хусейну, — скоро ли прибудет твой брат, отец или кто он тебе, почтенный факих ал-Хусейн?

— Он уже прибыл, — нетерпеливо отвечал Хусейн.

— Где же он?

— Перед вами.

Богач усмехнулся:

— Ты хочешь сказать, что ты и есть знаток корана, ученый законовед и богослов — ал-Хусейн ибн-Сино?

— Да, это я, — ответил тринадцати летний Хусейн.

Богач стал злиться.

— Ты что, смеешься надо мной, щенок? — шагнул он вперед.

— О, аллах! — совсем по-взрослому вздохнул маленький Махмуд. — Каждый день одно и то же. Да он это, он! Вот и тайласан, видите? — Махмуд потряс шарфом. — Настоящий, неподдельный, вручен самим верховным кадием! Просто он не любит его надевать!

— Велик аллах в деяниях своих, — пробормотал богач, смешавшись. — Если так, я жду именно вас… почтенный факих. Я хотел…

— Потом, после всех, — по-детски мстительно ответил Хусейн и прошел мимо оторопевшего богача в небольшой парадный дворик с высоким айваном. Дворик был полон смиренно ждущих людей. Тут были и бедняки, жмущиеся по углам, и люди посостоятельней, в цветастых халатах, — ремесленники, купцы.

— Мир вам, досточтимые мусульмане, — приветствовал всех Хусейн, и толпа сразу подалась ему навстречу. Он не успел даже подняться на айван, как опередивший всех молодой ремесленник в простом халате бросился перед ним на колени:

— Факих, умоляю вас!

Хусейн остановился от неожиданности:

— Что вы делаете? Встаньте!

— Вы моя последняя надежда! — вскинул руки ремесленник.

— Встаньте, вам говорят! — разозлился Хусейн.

— Если вы не вернете мне мою Халиму, я сегодня же во время намаза спрыгну с Большого минарета!

Хусейн в гневе отвернулся:

— Ну и прыгайте! Я ухожу!

— Подождите! — ремесленник вскочил на ноги, и отчаянные слезы залили его лицо. — Выслушайте… умоляю вас! Я обошел лучших бухарских законоведов! Раздал все свои сбережения муллам! Добился приема у самого великого имама! И никто не смог мне помочь! Никто! — Голос у него сорвался в плаче.

— Прямо беда с этими влюбленными, — пробурчал Махмуд.

— Не говори, — отозвался Хусейн.

Ом поднялся на айван, придвинул к себе стопу толстенных книг, доску и калам.

— Садитесь и расскажите все по порядку, — жестом пригласил он ремесленника. — Итак, вы развелись с женой.

— Да! Именно так, баранья моя башка! — снова застонал ремесленник, стуча себя кулаком по затылку. — Это была пустая, ничтожная ссора, но до этого я напился бузы на свадьбе чеканщика Мустафы и поэтому совсем не соображал, что делаю. Когда она отказалась просить у меня прощения, я вызвал муллу, свидетелей, трижды проклял ее и с позором прогнал в дом ее родителей. Утром, чуть свет, я кинулся туда, но было уже поздно! Они приняли развод. Что мне делать, факих, что делать?! Они уже сговариваются с одним вдовцом-лудильщиком, хотят отдать ему мою Халиму, боже! Мою богиню, мою жизнь, мою…

Хусейн властно поднял руку. Ремесленник смолк.

— Какую клятву вы произнесли при разводе?

— Клятву? — переспросил ремесленник. — Ту, что подсказал мне наш мулла…

— Повторите ее.

— Значит, так… — вспоминал злосчастный муж. — «Трижды проклинаю тебя, женщина, и клянусь при свидетелях, что не хочу тебя видеть в своем доме ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой, ни в ясную погоду, ни в пасмурную, ни в дождь, ни в снег, ни в засуху, ни в мороз. Аминь.»

— И все?

— Все.

— Ваше дело просто, — пожал плечами Хусейн. — Действуйте методом исключения. Дождитесь, например, первого затмения и требуйте жену обратно.

— Затмения? — хлопал глазами ремесленник. — Какого затмения?

— Любого. Хоть лунного, хоть солнечного, не имеет значения.

Ремесленник, побледнев, беспомощно оглянулся на напряженно слушающих разговор посетителей.

— Факих… простите меня, — пробормотал ремесленник. — Я простой человек, темный. При чем тут затмение?

— А при том, что это не ночь и не день, не дождь и не туман, не утро и не вечер. Затмение — это затмение, и в вашей клятве оно не упомянуто. Дождитесь первого затмения и требуйте жену обратно о свой дом. Ни один мулла не сможет запретить вам это.

— Да, — растерянно проговорил ремесленник. — Но когда оно будет, это затмение?

Хусейн пожал плечами и оглянулся на братишку:

— Махмуд, на прошлой неделе ты, кажется, высчитывал эпициклы луны и солнца?

— Высчитывал, — скучно ответил Махмуд.

— Ну и что там получается?

— Дырка в тетради получается. Без тебя ничего не выходит.

— Э, балбес, — усмехнулся Хусейн. — Ну хотя бы примерно?

— Солнечное — не скоро, — неторопливо вспоминал Махмуд. — Года через два…

— О-о! — схватился за голову ремесленник.

— А лунное? Ну-ка, дай тетрадь.

Хусейн взял у Махмуда тетрадку, раскрыл, зачиркал каламом.

— Так. Тут у тебя почти все правильно. Так. Ну вот, — он поднял голову. — Получается, частичное во вторую или третью ночь после великой уразы. Значит, в будущем месяце.

— В будущем месяце?! — ремесленник был уже на коленях и целовал край халата Хусейна. — Я успею ее вернуть, о аллах!

Хусейн снова отшатнулся. Толпа шумела. Ремесленник плакал.

— Нет, все-таки он ненормальный, — покачал головой Махмуд.

— Я успею! Я успею! — напевал ремесленник, вприпрыжку выходя со двора. — Дивитесь, мусульмане, он возвращает мне жену с помощью лунного затмения!

Быстроглазый, тихо улыбающийся человек придвинулся к Хусейну:

— Помоги мне, как ты помог этому влюбленному безумцу, и, может быть, когда-то я отвечу тебе тем же.

— Извольте, — кивнул Хусейн. — В чем ваше дело?

Быстроглазый вздохнул с улыбкой:

— Надо возвращать долг, а не хочется.

— Почему?

— Очень уж обидно, — доверительно объяснял быстроглазый. — Сели мы играть в кости, и вначале мне все время везло. Как кину — ду-шеш, как кину — ду-шеш. И вдруг…

— Остановитесь, — перебил Хусейн. — Я ничем не смогу вам помочь.

— Почему?

— Давать советы по таким делам мне не разрешает мое звание, мой учитель Натили.

— И наш папа, — вставил Махмуд.

— И наш папа, — повторил Хусейн.

Помолчали.

— Ну что же, — все так же вскользь улыбнулся быстроглазый. — Ты не помог мне и, может быть, когда-то я отвечу тебе тем же.

Он отошел и словно его и не было.

— Простите, факих, умоляю, простите! — послышался знакомый голос, и перед айва-ном вновь возник ремесленник. — А вы не могли ошибиться в расчетах, нет?!

— Да что вы! — снисходительно усмехнулся Махмуд. — Это Хусейн ибн-Сино! Он никогда не ошибается.

— Да продлит аллах его дни и годы! Да будет свет над его головой! И сила во всех органах! — восторженно вопил ремесленник.

Хусейна обступили со всех сторон остальные просители, но он вдруг сам обратился к одинокой фигурке, скромно стоявшей в самом дальнем углу и неотрывно, тихо, застенчиво следившей за ним.

— Подойдите, сестрица. Не стесняйтесь.

Все притихли. Она медленно, осторожно приблизилась к Хусейну.

Это была девушка, вернее, совсем еще девочка лет тринадцати — невысокая, тоненькая и очень тихая. Узкий серебряный браслет, длинное платье, платочек на голове, отрешенные глаза.

— С чем вы пришли ко мне, сестра?

— С сомнениями, — не сразу ответила она.

— В чем они?

— Говорят, я совершила великий грех.

— Какой?

— Я… сочиняла газели.

— Правда? — просиял Хусейн. — В каком стиле?

— В стиле устода ал-Джафара…

— Рудаки, — улыбнулся Хусейн.

— Рудаки.

— Прочтите хоть одну.

— Но это грех.

Хусейн перестал улыбаться.

— Кто так сказал? — спросил он.

— Наш мулла, мой отец и братья.

— Вы поверили им?

— Я… не знаю, — не сразу ответила она. — Они говорили со мной три дня… И после этого все оборвалось. Строчек больше нет… Ни одной, — помолчав, она продолжала: — Жизнь стала такой пустой, как бессонница. Я услышала о вас и пришла. Вы что-нибудь скажете мне?

— Да, — кивнул он, глядя ей в глаза. — Я хочу дать вам совет.

— Какой?

— Оставьте газели.

— Оставить газели?! — отшатнулась она, как от удара.

— Да. Оставьте, — он чуть наклонился к ней. — Попробуйте рубаи в два бейта. Помните? — Он прочитал негромко, нараспев:

Попробуйте. У вас обязательно получится. — Он улыбнулся.

Она долго молчала, глядя в его глаза, потом вдруг наклонилась и поцеловала ему руку.

— Ну вот еще, — он даже скривился от неловкости.

Она уже уходила, ускоряя шаги, легко, улыбаясь тихонько, словно, прислушиваясь к чему-то внутри себя, может быть, к вернувшимся строчкам.

— Разойдитесь! Дайте пройти! — забегали, расталкивая просителей, слуги в полосатых халатах. — Прибыл ал-Вахаб из Биикета! Знаменитый философ! Схоласт! Метафизик! Ал-Вахаб, наследник Аристотеля!

Воцарилась тишина. Слуги благоговейно выстроились в два ряда. Полный любопытства и недоумения Хусейн поднялся со своего места. Даже Махмуд перестал ковырять в носу.